Но отец легонько ее отстранил, и Володя снова очутился лицом к лицу с ним.
— Высказался? — холодно спросил отец. — Весь свой характер наружу показал! Та-ак! — протянул он с насмешкой. — Так. Теперь ступай к Ольге Марфиной, да ей и расскажи, как под горку катишься. Твоя учительница, по всему видать, смышленая девушка, рассудит… А то давай я сам с ней посоветуюсь? — спросил с насмешкой отец.
— Что-о?!
Володя остыл, словно окаченный студеной водой.
Отец закурил новую папиросу и как ни в чем не бывало развернул газету. Бабушка села к окну, надела очки и взялась за «Обломова».
В доме наступило молчание.
УТРО. СЧАСТЬЕ
Ольга проснулась оттого, что из сада в раскрытую форточку врывался громкий щебет. Воробьи так усердствовали, что в ушах стоял звон. Но Ольга различила и новые голоса в птичьем хоре.
«Фьюи! Фьюи! Чюль-ли-ли!» — выводил скворец.
Что он только не выделывал своим тонким горлышком! Свистел, заливался трелями, щелкал.
На старой березе в растрепанном гнезде поселились грачи. Свист, гомон в саду!
Ольга быстро оделась. В столовой спит Шурик, и кот Мурлыш спит, свернувшись клубком у него в ногах; дверь в комнату родителей закрыта.
Все спят, только Ольгу чуть свет разбудили птицы.
Она на цыпочках прокралась в кухню, зажгла керосинку, поставила чайник и вышла на крыльцо.
Солнце пригрело ступеньки. Мурлыш, скользнувший в дверь за Ольгой, уселся на крыльце, жмуря в сладкой истоме глаза.
«Кво-кво-кво-о!» — выговаривали в сарайчике куры. Ольга выпустила кур во двор. Они принялись копаться в земле, а петух выпятил пеструю грудь и закричал во все горло.
Вдруг бабочка, трепеща зеленоватыми, как лимонные ломтики, крылышками, закружилась над головой Ольги.
— Мурлыш! Смотри-ка, смотри! Первая бабочка! Вот радость! — сказала Ольга и пошла в сад.
И кот пошел вместе с ней.
Сад был за домом, на западной стороне. Там земля была влажной. Пахло сыростью и прошлогодними прелыми листьями.
И каждое дерево чирикало, пело голосами невидимых птиц. Вдоль просохшей дорожки навстречу Ольге шла, покачивая узеньким хвостиком, голубая синица. Кот замер и прыгнул. Синица взлетела на ветку и закивала оттуда головкой, дразня и смеясь.
Ольга увидела на открытой полянке ярко-зеленые, острые побеги травы. Вчера травы не было. И почки на сирени вчера были еле заметны, а сейчас набухли, того и гляди лопнут. И скворцов вчера не было слышно. Сколько чудес случилось за одну ночь!
А у забора на тоненькой ножке стоял крохотный подснежник, и к нему прилетела и порхала над ним лимонная бабочка. Ольга нагнулась и потрогала пальцем подснежник. Он стоял один-одинешенек. Ольга не стала его срывать, только посидела возле на корточках.
Вот так утро сегодня выпало Ольге! Необыкновенное утро!
Между тем в доме проснулись. Татьяна уже пела свою утреннюю песенку, пуская ртом пузыри: «гу-у-гу!»
Шурик, сидя за столом, тянул из кружки горячее молоко и умильным голоском упрашивал мать:
— Мамочка! Давай с тобой покопаем грядки сегодня.
— Придешь из школы — покопаем, — согласилась мать, делая вид, что не понимает, отчего на него напало такое усердие.
— Мам, а мам! Давай пропустим один денек школу? Из-за грядок. Мамочка, а?
— Нет, иди в школу, иди!
— Тебя выпроваживали бы каждое утро!
— Шурик, а Ольга?
Так уж у них повелось! Ольга не успеет моргнуть, глядишь — в образец брату поставили. Хочешь не хочешь — будь образцом.
— Идем! — позвала она Шурика.
— Ну, идем. Мамочка, открой в сад стеклянную дверь. Я из школы садом вернусь. До свиданья, мама!
Он вприпрыжку побежал со двора, а Ольга молча поцеловала мать и тихонько пошла в школу, улыбаясь и думая, что вечером, когда Володя придет заниматься, надо показать ему подснежник и траву на проталине, рассказать о синице, которая, качаясь на ветке, дразнила кота, и спросить, был ли он после ледохода на Волге и как вообще он живет…
Михаил Осипович ушел из дому последним. Анастасия Вадимовна одна осталась с Татьяной. Никто не знает, как они проводят время вдвоем.
Анастасия Вадимовна принялась за уборку. Она работала и говорила с Татьяной.
Татьяна спокойно лежала в коляске, перебирая розовыми пальчиками целлулоидовые кольца, подвешенные над коляской, и слушала щебет и свист скворцов за окном и голос матери. Если бы Татьяна понимала, о чем говорит мать, она узнала бы, что вчера Анастасия Вадимовна получила из Москвы от бывшей школьной подруги письмо и до поздней ночи писала ответ, а утром разорвала и бросила в печь все исписанные за ночь листочки.
Вместе кончили школу. Подруга уехала в Москву, стала ученой. Будничной показалась Анастасии Вадимовне своя жизнь после вчерашнего письма. Куда потрачены молодость, силы?
«Есть большие пути. Есть неприметные тропки. Почему мне на долю выпало идти такой тропкой?» — писала Анастасия Вадимовна школьной подруге.
Но проснулась Татьяна. Мать взяла дочку на руки, прижала к груди и, целуя ее теплое, сонное тельце, подумала: «Моя доля! Счастье мое бесценное!»
Да, судьба у нее сложилась скромно: дом, дети, семья. А хотелось учиться, действовать, думать. Если бы Анастасия Вадимовна была инженером или врачом, она перечитала бы, наверное, все книги, которые могли ей помочь в совершенстве овладеть профессией. Она была только матерью. Конечно, она не могла положиться лишь на свой опыт. Она стала читать. Михаилу Осиповичу пришлось сделать специальную книжную полку. Это была мамина полка. Сначала на ней стояли книги Аксакова, Гарина, Толстого. Долли Облонская — вот кого полюбила Анастасия Вадимовна!
Милая Долли, которую природа наградила одним, вечным талантом материнской любви! Анастасия Вадимовна влюбилась в Долли Облонскую.
…В одну из страшных военных ночей на город внезапно налетели фашистские самолеты. Стояла поздняя осень. Ледяной ветер дул с Волги. Анастасия Вадимовна не повела детей в узкую щель на дворе. Она уложила их спать дома и села у изголовья кровати. Над заводским районом рвались бомбы. Прожекторы шарили небо. Гудела земля. Над крышей взвыл фашистский самолет, и смерть пронеслась, едва не задев дом. Дети спали. Анастасия Вадимовна просидела над ними всю ночь.
Утром она мельком увидела в зеркале свое серое лицо с черными впадинами глаз, словно подернутое пылью, и отшатнулась — так состарило и изменило его ожидание смерти!
Ольге в то время было шесть лет. Шурику — год. Анастасия Вадимовна умыла детей и посадила за стол. Она отрезала им по кусочку хлеба и поставила перед каждым чашку чаю.
— Мама, ты заболела? — спросила Ольга, поднося ко рту хлеб и не решаясь откусить.
— Ешь, ешь. Я здорова.
— Нет, ты заболела.
Анастасия Вадимовна заплакала.
…Много времени спустя Анастасия Вадимовна снова вспомнила о Долли Облонской. Этот милый человеческий образ и теперь, как в пору юности, вызывал в ней душевное волнение. Но бедная Долли! Ты жила в маленьком мире. Куда ведет твоя любовь?
На книжной полке появился Макаренко. Писатель добрым другом вошел в жизнь Анастасии Вадимовны.
Она была из тех людей, которые не могут жить без мечтаний. Полурешения были не в ее характере. Она не умела соглашаться наполовину. Нет, ее жизнь полна глубокого смысла! Когда-нибудь Анастасия Вадимовна напишет о ней своей школьной подруге в Москву.
И в то же время это была простая и трудная, будничная и прозаическая жизнь, когда каждый день нужно в определенные часы укладывать детей спать, следить за их здоровьем, уроками, увлечениями, дружбами, движением характеров, за прорезыванием первых зубов у Татьяны и дырами на чулках и штанах Шурика, готовить обед и стирать пеленки.
Михаил Осипович вел в Технологическом институте курс организации производства. Анастасия Вадимовна требовала от мужа и детей участия в организации быта.
Странная вещь! На Шурика плохо действовали уговоры: «Надо помочь маме. Маме тяжело. Ты обязан!» — и так далее. Но в беспечной и ленивой натуре сына Анастасия Вадимовна угадала счастливую склонность: ему нравилось выполнять общественные поручения. Возвратившись из школы, он то и дело сообщал матери: «У меня общественная работа — открывать форточку в классе». Или: «Мне поручили общественную работу — проверять, моют ли ребята уши».
— Слушай-ка, Шурик, — сказала Анастасия Вадимовна. — Как нам быть с гуляньем Татьяны? Я не всегда успеваю. В школе ты берешься за общественные поручения, а дома?
Шурик подумал и внес предложение:
— После уроков все равно гуляю, буду кстати и Татьяну захватывать.
Он составил расписание своих общественных обязанностей по школе и дому и вывесил его на стене.
Из каких маленьких, иногда еле приметных событий и отношений складывалась жизнь семьи, которую Анастасия Вадимовна создавала с решимостью человека, одаренного мечтательным и вместе с тем трезвым умом!
— Ну вот, Татьяна, дали Шурику слово — исполнили!
Анастасия Вадимовна вынесла из комнаты мусор и тряпки, которыми протирала стекло, и распахнула дверь в сад.
В комнату хлынул запах просыхающей, разогретой солнцем земли и хвои.
Ветер шевелил длинные ветви плакучей березы, в черном гнезде галдели грачи. На солнцепеке сильнее зазеленела поляна, хоровод бабочек кружил и вился над ней, и все громче, все искуснее высвистывал трели скворец, и над садом, словно опрыснув его желтоватой пыльцой, уже курчавились лопнувшие почки.
Анастасия Вадимовна, стоя на пороге, жадно всматривалась и вслушивалась в приметы весны, вспоминая счастливое лицо Ольги, когда она утром вернулась из сада.
«Вот и опять весна, девочка!» — с нежностью подумала Анастасия Вадимовна.
Она закутала Татьяну, вывезла коляску в сад и наклонилась над дочкой.
Татьяна тихо лежала, раскрыв голубые глаза. Благодатное небо густо синело и сияло над ней. Татьяна перевела дыхание, сладко чмокнула губами и вдруг уснула.
ВОЛГОЙ ИДУТ КОРАБЛИ
Снизу шел «Академик Бах». Володя следил за ним, сидя на штабелях досок, сложенных на берегу.