— Бабушка! — нетерпеливо прервал Володя. — Он вас угнетал? Как он вас угнетал?
— Ты, Володюшка, об угнетателях в книжках читаешь, а я на своей жизни их испытала. Полгода прошло, — продолжала она. — Раз вернулся Федор с фабрики и, чем бы обед спросить, манит меня из каморки на волю. Стыдился на людях душевно со мной разговаривать. Я шубейку на плечи накинула — ив дверь. Осень была. Стужа на улице. Мы с Федором за казармы зашли, а там березнячок молодой. Листья морозом побило, стоят березки на ветру сиротинками.
«Ну, Луша, — говорит мне Федор, — кончилось терпенье рабочих. Начинаем забастовку. Если со мной что случится, духом не падай».
Постояли мы с ним в березняке. А над лесом вороны взад-вперед тучей кружат — неба не видно. Черно от ворон.
Наутро началась забастовка. Пошли рабочие к губернатору предъявлять свои законные требования. А он, Володюшка, отдал приказ встретить рабочих… Возле Волги, в том самом проулке, каким, Володюшка, я с земляникой за двугривенным к нему бегала, выставил губернатор роту солдат. Сам в бинокль наблюдал, как рабочих расстреливали…
ПЕТИН ЛИЧНЫЙ ВОПРОС
В больнице Петю Брунова выдержали ровно десять дней, хотя уже на третьи сутки он чувствовал себя здоровехоньким и лишь посмеивался над синяком на плече.
Но доктор прописал электризацию, гимнастику руки и прочие процедуры. Пришлось отлежать в палате положенный срок.
В одно весеннее утро, когда клейкие листья тополей, словно помазанные зеленым лаком, блестели на солнце, из садов по всему городу тянуло ароматом одевшихся в белый цвет яблонь и вишен, а магазины уже по-летнему распустили над окнами полотняные шатры, Петр вырвался наконец из больницы.
— Не форси, поаккуратней с рукой-то! — крикнула на прощанье сестра.
Петя так наскучался в больнице, что бегом бы из нее побежал, если бы солидность позволяла бежать на глазах у курносенькой сестрички, глядевшей на него с крыльца. Проходя мимо стройки, Петя для пробы своротил с места бревно. Рука и не почувствовала! Петя свистнул, вскочил в проходящий трамвай и поехал домой, в общежитие. В комнате Петя никого не застал — все на работе, всё по-старому, и лишь одну новость заметил: соседняя с ним койка свободна. Петя вспомнил: сосед собирался жениться и уйти из общежития.
«Оженился, значит, без меня. Долго же я проболел! — удивился Петя. — А дядя Миша, видно, никак не решится подобрать нового жильца».
Петя знал, что дядя Миша, хотя и старший по комнате, ни за что не согласится на свой риск принять человека в их сжившуюся компанию.
«Ладно, нынче обсудим», — весело думал Петя. Его все веселило сегодня: утро, солнце, лужайка в золотых одуванчиках под окном общежития. А лишь Петя подумал, что на вечер условлена встреча с Екатериной Михайловной, сердце взялось выстукивать частую дробь.
Екатерина Михайловна велела называть ее Катей.
«Ведь мы с вами ровесники», — сказала она и поставила в банку на больничной тумбочке Пети охапку черемухи. Черемуха стояла над Петиной кроватью и сыпала на него, как дождь, лепестки.
«Катя! Ка-тя! Какое имя приятное! Наберусь нынче смелости, скажу: „Здравствуй, Катя!“».
Оборвать для нее одуванчики? Всю лужайку вот так и отнес бы!
Но до вечера долго. Петя принялся за дела. Заглянул в свою тумбочку — хоть шаром покати. Надо сбегать в магазин купить хлеба, сахару, чаю. Но раньше всего надо написать в деревню письмо.
«Дорогая моя мама и братишки Сережа, Андрюша и самый младшенький, Костенька! Я жив и здоров. Завтра мне предстоит приступить на заводе к одному важному делу», — писал Петя и, закончив письмо, вспомнил, что так и не рассказал об ушибленном плече.
«Ну и ладно! Не к чему им об этом и знать!»
Он надумал идти в баню. Сегодня день удовольствий. Ванны, которыми его угощали в больнице, Петя ни во что не ставил. Баловство одно эти ванны! Он любил помыться в парной, похлестать спину веником, вылить на себя шаек двадцать горячей и холодной воды.
Решено: баня так баня!
Домой Петя возвращался, промытый чуть не до самых костей, в счастливейшем состоянии духа. До условленной встречи оставалось каких-нибудь три часа.
Но у входа в общежитие, на той желтой лужайке, которую Петя хотел подарить Кате Танеевой, он увидел такое, что сразу испортило ему настроение. На скамейке, сунув руки в карманы, сидел вразвалку парень с таким видом, как будто хотел показать: «Плюю я на все!» — и действительно, не спеша сквозь зубы плевал, а под ногами у него стояли на высоких стебельках яркие, невиданно свежие одуванчики.
— Что ты? — спросил Петя, узнавая в парне Алешу Стрелина.
Да нет, он его не узнал! Алеша Стрелин, с которым Петя часами возился в школе передовиков и, может быть, спас от увечья, развалясь на скамье, с тупым равнодушием глядел на него и даже не шевельнулся, когда Петя подошел.
,— Ты что?
— Иди куда шел. Не задерживайся, — ответил Стрелин, растягивая губы в злую усмешку.
— А я тебя спрашиваю…
Петя замолчал. Что-то такое угрюмое разглядел он в лице этого парня, что понял —. угрозами не возьмешь. «Погоди, я приведу тебя в норму!» — подумал Петя.
— Алешка! А рука-то у меня хоть бы что! — беззаботно воскликнул он и, схватив Стрелина за ворот гимнастерки, с силой встряхнул и поставил на ноги. Он крепко держал Алешу за ворот и, смеясь, приговаривал: — Смотри, ничуть не повредилась рука. Только здоровее после гимнастики стала!
А сам думал, глядя в серое, с опущенным ртом лицо Стрелина: «Да что с тобой, парень?»
— Отпусти!
Петя отпустил. Минуту они постояли молча. Алеша тяжело дышал.
— Идем чаю напьемся, — позвал Петя. — Я любительской колбасы полкило купил. Закусим. Идем!
Он пошел вперед, не оглядываясь, зная, что Стрелин не может не идти.
— Ну, говори, что с тобой? — спросил Петя, собрав на стол чай.
Он с удивлением и жалостью заметил отросшие волосы Алеши, грязную шею и весь его запущенный вид.
— Или нет, сначала поешь. Или лучше сразу скажи. Чаю после напьешься.
— Чего говорить? — не поднимая глаз, ответил Алеша. — На выгонку меня. Увольняют с завода.
— Что-о-о? Алеха, ты врешь!
— Правду говорю.
— Кто увольняет?
— Она. Товарищ Танеева.
Если бы Алеша кинулся в драку, Петя поразился бы меньше, чем услышав эти слова.
Катя Танеева, милая Катя с черной челкой, Катя, которая принесла ему в больницу охапку черемухи и которую сегодня в шесть часов вечера он будет ждать на остановке трамвая возле бульвара, увольняет Алешу с завода!
— За что?
— Бездушная. Вот за что.
— Погоди припечатывать. Рассказывай.
Обида и ухарство перемешались в рассказе Алеши, в каждом слове сквозила враждебность к Танеевой, но Петя ясно представил, что было.
В тот день, когда со станка Алеши вырвалась скалка и Петя упал навзничь на каменный пол. Алеша от страха забился в штабеля покрышек в браковочном цехе. Там его насилу разыскали к концу дня.
После аварии Алешу сняли со станка а поставили подсобным рабочим. Алеша пал духом. Стыдно глядеть на станки, встречаться с людьми, все противно и скучно.
Екатерине Михайловне то и дело приходилось отчитывать Алешу — так он плохо работал, а он в ответ только щурился ей в лицо да смеялся.
Вчера произошел такой случай. Крючки подвесного конвейера, загруженные браслетами, проплывали мимо станков, а Алеша, вместо того чтобы снимать с них браслеты и развешивать возле сборщиков на стойках, забыв обо всем, без дела стоял у окна.
Там его и застала Екатерина Михайловна.
— Ты опять стоишь, Стрелин? — в раздражении крикнула она.
Он обернулся:
— А вы всё подсматриваете?
Не поладить ему с этой инженершей, все равно пропадать! Он сунул руки в карманы, небрежно навалившись спиной на стекло. Стекло треснуло, со звоном полетели осколки. Алеша метнулся и, сам не помня, что делает, вспрыгнул на стоящую поблизости электротележку и погнал вдоль цеха. Куда он собирался на ней убежать?
— Стой! Стой! — кричала Екатерина Михайловна.
Налетит на станок, разобьет, покалечит человека, покалечится сам!
Электротележка со звоном пронеслась вдоль сборочного цеха, свернула за угол, влетела в заготовительный цех и врезалась в тюки прорезиненной ткани.
Спустя минуту, бледная как бумага, вбежала в цех Екатерина Михайловна.
В конце концов все обошлось благополучно, никто не пострадал. Счастье, что тележка врезалась не в машину, а в тюки.
— Ну и выгоняйте! — сказал Алеша, увидев Екатерину Михайловну. Он уже чувствовал, что она добивается этого.
— Да, больше не буду терпеть безобразия! — сказала Екатерина Михайловна и сейчас же написала заявление на имя начальника цеха с требованием уволить Стрелина.
— Теперь куда я? — сутуля спину, спросил Алеша, но, словно испугавшись участия, тряхнул вихрами и рассмеялся: — И без вашего завода обойдусь! Эка невидаль! Вот поем да пойду.
— Куда ты пойдешь? Кто у тебя есть?
«Катя, Катя, как же это так?..» — грустно думал Петя.
— Мне сегодня в ночную. А я и не подумаю являться, — говорил Алеша, уплетая, не смотря на свои горести, за обе щеки ситный с колбасой. — Стану дожидаться, пока уволят! Сам уволюсь… Если бы к станку не привык, мне и горюшка мало.
«Когда ты успел привыкнуть, Алеша, к станку? И дня за ним не стоял». Петя, конечно, не высказал вслух свои мысли. Он ломал голову: как найти выход? Неужели Катя забыла, что парень один-одинешенек?
Петя встал и, посвистывая, подошел к окошку.
Солнце передвинулось к западу, тень трехэтажного дома лежала под окнами, одуванчики скучно свертывали на ночь цветы — лужайка погасла.
Петя вспомнил, что до шести часов не так далеко.
— Согласен поговорить по-комсомольски? — спросил он, подходя к Алексею и прямо глядя в его голубые, сразу чего-то испугавшиеся глаза.
Алеша тоже встал и застегивал воротник гимнастерки, не попадая в петли.
— Поговорим. Я согласен.
— Хочу за твой станок поручиться своим комсомольским словом.