Стрелин опустил глаза, и Петя увидел, как на виске у него бьется тоненькая жилка.
— Алеха! — вдруг закричал Петя. — Ну повезло нам, Алешка! — Он подтащил его к койке с пустой сеткой: — Аккурат для тебя! Переселяйся. Для тебя по заказу место приготовлено. Наш дядя Миша такого как раз жильца и поджидал. Ах ты, дуй тебя горой, какой удачливый парень!
И, схватив кепку и на ходу надевая пиджак, Петя выбежал из комнаты. Впрочем, через секунду он вернулся.
— Собирайся в баню! Отскреби с себя к смене грязь, лохмы свои постриги! Да смотри плевки позабудь! Я за эти плевки…
Уговорить коменданта большого труда не составило. Не все ли равно коменданту, кто будет жить на освободившейся койке! Но, подъезжая к заводу, Петя все больше чувствовал беспокойство. Если бы встретить Екатерину Михайловну! Вместо трамвайной остановки они могли и здесь повидаться.
Ее не было, и Петя вошел в кабинет к начальнику цеха.
— Брунов! Здорово, голубчик!
— Товарищ Тополев! Федор Иванович! Я к вам с просьбой. Поддержите, Федор Иванович! — без передышки выпалил Петя.
Тополев трубкой указал Пете на стул:
— Садитесь, Брунов. Я уже поддержал.
— Как так? — удивился Петя. — Я по личному вопросу, Федор Иванович!
— Какой же это личный вопрос? — возразил Тополев, принимаясь, как всегда во время разговоров, выколачивать трубку, которую не столько курил, сколько набивал табаком и выколачивал. — Дело общее, товарищ Брунов. Мы здесь все вас заждались. Завтра выйдете — завтра и начнем.
— А! — понял Петя.
Тополев набил трубку, зажег и, высоко, подняв черные дуги бровей, усмехаясь, сказал:
— Вы что же, как будто и не обрадовались? А мне говорили, что рветесь… Ну, выкладывайте, в таком случае, свой личный вопрос.
— Федор Иванович… Всей душой рвусь испытать механизм Павла Афанасьевича Новикова. Да загвоздка одна поперек дороги встала. Товарищ Тополев, верните Стрелина на станок! Комсомольским словом за парня ручаюсь!
Тополев пыхнул из трубки дымом и сквозь белое облако молча смотрел на Петю.
— Если Стрелина за ворота… не знаю, как и быть, Федор Иванович! — Петя ударил по коленке стиснутой в кулак кепкой, сердито запихал в карман. — Не знаю, как…
— Здесь Путягин приходил. Путягин считает: вы, товарищ Брунов, рановато на станок поставили Стрелина. Не доучил, может? Оттого и авария.
— Всего наговорят, Федор Иванович. Вы комиссию слушайте. Комиссия зря не скажет. Доучил, Федор Иванович, знаете сами.
— Жалуются на него. Дерзок. Ленив.
— Дак ведь комсомольским словом за парня ручаюсь! Обязуюсь поднять!.. — стуча себя в грудь кулаком, говорил Петя, не спуская взгляда с начальника цеха, ища ответа в его синих, глубоко посаженных под черными бровями глазах. — Ну спасибо! Не пожалеете, Федор Иванович! — вдруг закричал он, вскакивая со стула.
— Брунов, я пока ничего вам не ответил, — усмехнулся Тополев.
— Ответили, товарищ Тополев. Понял! А насчет завтрашнего… Готов к бою и к победе! Прощайте, Федор Иванович!
Он вылетел из кабинета начальника, обливаясь холодным потом. Прямо перед его глазами на стенных часах стрелка показывала без трех минут шесть. Первое свидание за всю двадцатитрехлетнюю Петину жизнь!
На трамвайную остановку возле бульвара, который одним концом уходил к Волге, другим упирался в театр, где всегда было шумно и людно, бойко торговали мороженщицы, где, должно быть, сегодня была назначена не одна первая встреча — столько девушек и ребят вслед за Петей соскочило с подножки, едва остановился вагон, — на эту трамвайную остановку он попал, когда стрелка уличных часов показывала половину седьмого.
— Уф! — сказал Петя и провел ладонью по взмокшим волосам на лбу.
Он не стал метаться из стороны в сторону. Все равно Кати не было.
Петя простоял на остановке ровно час и пошел домой.
МЕХАНИЗМ НОВИКОВА РАБОТАЕТ
У Кати это свидание было тоже первым, а кроме того, она сама его назначила Пете. Почему ей пришло в голову такое сумасбродство, если с Бруновым можно встречаться в цехе хоть десять раз в день, можно вызвать его в кабинет Федора Ивановича и час, два, три часа обсуждать с ним комсомольские и другие дела и, наконец, можно после работы пойти вместе домой?
Но, когда Катя принесла Пете черемуху и увидела радость и смятение в его коричневых глазах, она вдруг сказала:
— Приходите в шесть часов к остановке возле бульвара.
На секунду она спрятала лицо в белых ветках и не видела, что с ним стало после ее безумных слов.
За весь год работы на заводе Катя сегодня впервые ушла из цеха раньше времени.
— Мне необходимо уйти. Неотложное дело, — сказала она Тополеву, который ни о чем не спросил, только зорко поглядел на нее. Впрочем, может быть, ей показалось.
Она впопыхах прибежала в свою комнату в общежитии специалистов на Волжской набережной, впопыхах надела голубой костюм и белую шляпку, взглянула на себя в зеркало, обрадовалась яркому блеску глаз и побежала к остановке трамвая. Она прибежала туда без пяти минут шесть и сейчас же ушла, потому что прийти первой, конечно, было уж слишком. Не спеша прогулялась до Волги, постояла на набережной, посмотрела на пестрые пятна лодок и пошла назад, уже торопясь. Было десять минут седьмого.
«Не выписан из больницы», — явилась Кате первая мысль, когда на остановке она не застала Брунова. Но потом Катя вспомнила, что утром звонила в больницу, там ответили — выписан, и испугалась.
Это был не испуг, а другое, странное чувство, от которого вся она внутренне сжалась. Она подождала еще десять минут, потом села в трамвай и почему-то приехала на завод. Только войдя в цех, Катя вспомнила, что на ней белая шляпа с незабудками, и ужаснулась. Ей показалось — все сразу поняли, в чем дело, увидав ее незабудки: «Ага, матушка! Узнала, как назначать свидание? Тоже, Татьяна Ларина выискалась!»
Если бы она была дома в своей маленькой комнатке с окном на Волгу, упала бы на кровать и до полуночи ревела в подушку. К счастью, она приехала на завод, и это ее спасло — Катя до слез не унизилась.
Наоборот, она вошла к Тополеву слишком уж гордой.
Он молча пустил из трубки струю сизого дыма, затем невозмутимейшим тоном сказал, что именно Екатерину Михайловну больше всего хотел сейчас видеть. Он мог и действительно не заметить ее наряда. Что они замечают, мужчины!
Так Катя узнала, что ее требование уволить Алешу Стрелина не удовлетворено начальником цеха. Она все поняла. Если бы Петя из-за товарища позабыл о любой назначенной встрече, другой встрече, не с ней, он был бы оправдан. Впрочем, сейчас к тому, что случилось у трамвайной остановки, прибавились новые события. Завтра испытание механической скалки Новикова. Как ждала Катя этого дня! Как он испорчен!
Ее мысли и чувства смешались. Она была просто несчастна.
Из всех бедствий сегодняшнего дня Катя выбрала одно, не самое горькое, и решила хорошенько его обдумать.
Итак, они, Петя и Тополев, возвращают Стрелина на станок? Итак, — для них мнение цехового инженера Танеевой ровно ничего не значит? Плюют они на ее мнение. Вот как у нас создают авторитет молодым специалистам! И после этого вы хотите, чтобы Путягин меня признавал? Вы надеетесь, что у меня после этого создадутся но-о-р-мальные с ним отно-о-о-шения?
В конце концов она таки заревела. Придя домой, она уткнулась в подушку в своей маленькой комнате и обливалась горькими слезами, заперев дверь на ключ. Конечно, она вспомнила маму в этот грустный час одиночества и пожалела, что не стала тоже учительницей. Жили бы и жили вдвоем в колхозе, в сорока километрах от станции…
Потом наступил кризис. Катя села, вытерла глаза и мысленно спросила себя: «А ты боролась за Стрелина, секретарь цеховой комсомольской организации? Ты почему вздумала требовать его увольнения? Признавайся. Оттого, что он тебе грубил? Позор, Танеева! Ты зазналась, Танеева, и оторвалась от масс. Вот до чего ты докатилась. И тебя поделом проучили».
Все-таки у нее был довольно решительный характер. Она сказала себе: «Прекратить личные переживания!» — и после этого ей стало легче.
Катя открыла окно и, вдыхая прохладный ночной воздух, старалась что-нибудь разглядеть за окном. Там ничего не было видно, кроме густой черноты Волги да цепочки огней, играющих на том берегу.
Три красные звезды медленно плыли между небом и землей; смутно стал вырисовываться силуэт самоходки-баржи.
Вглядевшись, Катя заметила вспыхивающие то здесь, то там зеленые и красные светляки. Волга жила ночной жизнью огней.
«Ах да, завтра, завтра…» — вспомнила Катя.
…Утром, когда она пришла на завод, Дементьев и Новиков сидели на диване в кабинете начальника цеха и тихо разговаривали.
— Павел Афанасьевич, ты в себя верь, — говорил Дементьев участливым тоном. — Верь в себя, Новиков, и баста!
— Ты, Сергей Ильич, словно сиделка в больнице, надо мной хлопочешь, — нахмурился Павел Афанасьевич. — Или на всякий случай готовишь — ну незадача?
— Дурной, дурной! — улыбнулся Дементьев, щуря близорукие глаза. — Есть у вас, изобретателей, должно быть, особая извилина в мозгу, все-то на свой лад поворачивает.
Павел Афанасьевич не ответил. Он провел бессонную ночь и заботился сейчас об одном: скрыть от других, как его мучают ожидание, неизвестность и страх.
Наконец все собрались.
— Перед началом, по русскому обычаю, сядем, — полушутя предложил Тополев.
— Путаешь, Федор Иванович, обычаи, — возразил Дементьев, — перед отъездом садятся.
Однако все сели.
На Катю напало такое усердие, что, как Петя ни искал ее взгляда, она не подняла глаз от чертежей на столе.
Это был разрыв. Петя страдал. Впервые он со страхом подумал: «А вдруг провалю?»
— Ну, Петр Брунов, в добрый час! Идемте, — сказал Дементьев.
В цехе уже знали о предстоящем испытании опытного механизма, и, хотя все станки работали нормально и ничто не нарушало обычного течения дня, любопытство, нетерпеливость ожидания все же ощущались в особенной возбужденности рабочих. Десятки недоверчивых и сочувствующих глаз встретили Петю Брунова, когда он впереди всех быстрыми шагами прошел к своему станку. По дороге Брунов задержался возле Путягина.