Последние дни Женя часами просиживал на Волге, поджидая снизу моряков Каспийской флотилии, вышедших на парусных шлюпках из Астрахани в Москву. Почему поход называется звездным?
Гликерия Павловна утомленно оперлась на ладонь щекой.
Вот всегда так: зададут неожиданный вопрос — в каких энциклопедиях на него ответ разыскать?
— Дело, наверное, в том, что флотилия держит путь по звездам…
— Эх ты, речник! — перебил Коля Зорин. — Шлюпки вышли из разных морей: Каспийского, Балтийского, Белого, а сойдутся в Москве. Москва — как звезда, во все стороны лучами пути.
— Горе, Горюнов, прождешь каспийскую команду до зимы. А она на Оку повернет.
— Учите географию, мальчики! — на прощанье еще раз внушила Гликерия Павловна.
Теперь оставалось положиться на совесть ребят: выучат учебник — ответят. Трудное время весна для учителя! Гликерия Павловна позабыла, когда и радовалась ей…
В класс на смену ей пришел Андрей Андреевич. У него тоже последний урок. Андрей Андреевич обычен: темный костюм, белоснежный воротничок, отброшенные назад белые волосы, знакомая живость глаз.
Нет, и он необычен сегодня.
Андрей Андреевич молча постоял за учительским столиком. Привык он к своим мальчишкам! Всмотрелся в усыпанное родинками задумчивое лицо Жени Горюнова: что-то путешественник, должно быть, напутал.
Коля Зорин. Тихоход. Все впечатления жизни в голове Зорина укладываются медленно, но прочно.
Вон резвый, весь еще не устоявшийся, не определившийся Толя Русанов.
А вон Володя Новиков. Андрей Андреевич угадывал в Новикове стыдливость и смелость, открытость и замкнутость, упрямство и податливость — противоречивые свойства впечатлительной и одаренной натуры.
Андрей Андреевич вскинул руки к вискам, медленно провел по голове и спросил:
— Побеседуем?
Но он не стал, как Гликерия Павловна, упрашивать ребят зубрить перед экзаменами историю.
— «В науке нет широкой столбовой дороги, и только тот может достигнуть ее сияющих вершин, кто, не страшась усталости, карабкается по ее каменистым тропам», — вместо всех наставлений сказал Андрей Андреевич слова Карла Маркса. Торжественность их не смущала Андрея Андреевича. Чутье подсказало ему: сейчас у ребят настроение необыденное.
Он видел: Володя Новиков записал слова Маркса в тетрадку.
Володя завел эту тетрадку, когда готовил доклад о Чайковском. Он привык записывать в ней слова и мысли, которые чем-то его задевали. Последнее время много слов, тревожащих и радующих, встречалось Володе.
Вот и сейчас… Никто не знает, что музыкальное училище на улице Собинова и есть та вершина, куда Володя карабкается изо всех своих сил. А каменистые тропы — уроки музыки. Мука мученическая эти уроки, но Володя готов лететь к Марфиным в любой час. Звала бы только Ольга почаще.
…Он открыл калитку сада. Дверь из Ольгиной комнаты распахнута, слева у двери раскинулся куст шиповника, справа стоит обросшая мохом темная ель. Володя увидел возле елки коляску Татьяны, Васюту и Шурика.
— Володя! Иди-ка, иди! — закричал Шурик, отодвигая плечом Васюту от коляски.
Он хотел Сам похвалиться Володе: Татьяна научилась вставать.
— А у нас тоже будет маленький, — сказал Васюта.
— Откуда он у вас появится? Ты почем знаешь? — удивился Шурик.
— Знаю. У нашей Тамары скоро родится ребеночек. А я буду дядя.
— Вот так дядя! — засмеялся Шурик. — Хорош дядя — в пятый класс перешел! До плеча мне не дорос!
— Рост к уму не относится, — с достоинством возразил Васюта.
— Володя! Такие дяди бывают? — спросил Шурик.
— Наверное. Если есть племянник.
— Что? Съел? — поддразнил Васюта.
Он опять торжествовал. Каждый раз Васюта удивлял Шурика чем-нибудь новым.
— Володя, иди заниматься! — позвала Ольга.
Она стояла у рояля в пестром платьице, вся какая-то летняя, уже загорелая, с перекинутой через плечо толстой светлой косой.
— Играй, Володя… Или нет, погоди. Ах, надоело!
— Что надоело? — испугался Володя.
— Все надоело, — жалобно повторила Ольга, отбрасывая косу на спину и недоуменно поднимая правую бровь. — В лесу, наверное, зацвели ландыши. Сыро, темно; стоят листья, а в листьях — ландыши. Вот и весна скоро пройдет… А мы занимаемся, занимаемся… Ну уж ладно. Играй, — вздохнув, заключила она.
Володя положил на пюпитр нотный альбом. Разобрать строчку нот и, соблюдая такты и паузы, повторить ее на клавиатуре стоило таких усилий, что за все время урока он не успевал подумать ни о чем постороннем. Неужели Ольге надоело с ним заниматься? Что же будет?
— А я согласен упражняться хоть десять часов в день, — сказал он, когда урок кончился.
И все-таки истинное наслаждение начиналось только теперь: Ольга сменяла его у рояля. Володя ждал, не решаясь просить, не зная, пробежит ли она бурно и весело вдоль всех клавиш гибкими пальцами и с шумом захлопнет крышку или, наклонив голову, словно к чему-то прислушиваясь, притихнет и, не поднимая глаз, спросит: «Играть?»
— Тот концерт в вашей школе имел для меня большое значение. Это был переворот в моей жизни, — сказала Ольга, тронув клавишу. Клавиша отозвалась коротким, удивленным звуком. — Нам… некоторым из наших ребят предложили играть в филармонии. Ох, боюсь!
Она посидела молча. Володя не решился ответить — так его поразила новость. Играть в филармонии!
— «Лунная соната», — сказала Ольга.
Володя не умел слушать вещь впервые. Он начинал ее любить, услышав третий, четвертый, пятый раз. Тогда музыка становилась яснее и ближе. Тогда что-то в душе отвечало ей. Но сейчас то, что Ольга играла, захватило его сразу. Он сидел на кушетке против раскрытой в сад двери. Там уже наступал вечер. С запада медленно поднималась свинцовая туча, ее седые края клубились и, отрываясь, клочьями плыли по небу; деревья в саду стояли неподвижно и тихо, словно ожидали чего-то, и весь сад глухо умолк, все в нем притаилось, затихло и ждало…
Анастасия Вадимовна вошла в комнату и, остановившись у двери, молча слушала музыку.
И вдруг в дверь из сада ворвался ветер, плеснул занавеской, смахнул с рояля нотный листок. Сад очнулся, ожил и весь зашумел.
Хлопнула садовая калитка, скрипя закачались сосны; как тугие мячи, застучали и запрыгали на песке, падая с сосен, шишки. А туча надвигалась, белея и ширясь; небо наискось прочертила кривая длинная молния, и земля, казалось, раскололась от треска.
— Мама! Татьяна боится! — закричал из соседней комнаты Шурик.
Анастасия Вадимовна поспешно ушла.
— Пережди грозу! — сказала Ольга Володе.
Сад потемнел, словно ночью. Сосны утихли так же внезапно, как зашумели, и лишь вершины их слабо покачивались.
Снова вспыхнула молния, озарив на мгновенье лицо Ольги.
БАКЕНЫ
Весь конец мая и до середины июня гремели грозы. Из-за Волги целые дни ползли тучи, уходили, на смену им выползали другие, густели, росли, синей цепью окружая город, и к вечеру разражалась гроза. Хлестал ливень. По тротуарам и со спусков к Волге катились мутные потоки воды, а утром солнце встречала безмятежная голубизна неба и такая омытость, свежесть природы, птичий свист в садах и невозмутимая гладь Волги, что казалось — все дожди наконец пролились. После полудня на город со всех сторон опять надвигались валы сизых туч.
Володя готовился к экзаменам. Когда небо темнело и в стекла начинали барабанить частые капли дождя, он, отложив книгу, подходил к окну и иногда вспоминал грозу в саду Марфиных, бледное лицо Ольги и чувство торжественности на сердце, оставшееся то ли от затишья перед бурей, то ли от музыки.
Экзамены шли хорошо. Пожалуй, самым трудным оказался экзамен по географии. Володя усердно читал учебник. До того заучился, что Сахалин и Камчатка, Казахстан и Киргизия путались в его представлении, все реки Сибири, кроме Енисея, куда однажды мимо их города прошел на теплоходе рулевой Вадим Громов, стали одинаковы, и Володя, захлопнув учебник, решил наконец отдохнуть.
Он взял Чехова. Эта книжечка давно лежала у отца на столе. Володя поглядывал на нее и только вздыхал:
«Вот уж в каникулы…»
Прочитав первую страницу, Володя удивился чему-то, и сонливость, одолевавшая его за учебником, вдруг рассеялась, словно мозги спрыснули живительной влагой.
Потом Володя захохотал и сразу нахмурился и опять рассмеялся.
«А география?» — мелькнуло в голове, когда, подняв от книги глаза, он увидел учебник. Впрочем, он сию же секунду позабыл о географии.
— Бабушка, бабушка, прочти Чехова, — поздно вечером, уже лежа в постели, сказал Володя и уснул.
«А ведь я провалюсь!» — понял он утром. Но повторять было поздно.
Гликерия Павловна пришла на экзамен небывало нарядная, и небывалый порядок встретил в классе Гликерию Павловну. Она села за стол, расправив черное блестящее платье, потрогала на шее янтарь и, вынув из сумки платочек, распространила вокруг благоухание белой сирени.
Но добродушное лицо Гликерии Павловны не улыбалось сегодня. Она с трудом скрывала тревогу. Неизвестно, как повернется экзамен. Как ответит хотя бы тот же Горюнов, который всю зиму, чуть отвернешься, уже тащит из-под парты книжку. Как ответит Толя Русанов — этот и сейчас косится в окно. Гликерия Павловна первым вызвала Толю.
— География для меня пустяки! — сказал Толя, обернувшись к ребятам.
Его иссиня-голубые глаза бесстрашно смеялись, и легковерная Гликерия Павловна заулыбалась в ответ. Толя долго готовился отвечать по билету, что-то беззвучно шептал, подняв кверху тоненькие, слабо очерченные бровки, и Гликерия Павловна, нагнувшись к инспектору, довольно шепнула:
— Поглядите, как добросовестно относится к делу. А уж какой баловник!
— Покажи, Русанов, Кузбасс, — певучим голосом сказала Гликерия Павловна, когда Толя кое-как покончил с билетом.
Он взял указку и храбро шагнул к карте. Тишина в классе стала немой, как карта. Все смотрели на оттопыренные уши Толи Русанова, которые багровели все гуще.
Толя поднял указку и поехал на Дальний Восток. Гликерия Павловна тихо охнула, стыдясь глядеть на инспектора: