— Русанов! Русанов!
— Я дальнозоркий, Гликерия Павловна. Я близко не вижу, — невинно улыбнулся Русанов и, сделав петлю, направился к Аральскому морю.
— Ну и ну! — вздохнула Гликерия Павловна. «Дожила до позора! Глаз теперь не поднять!»
И с отчаяния она после Толи вызвала Женю. Пускай добивают уж разом. Женя, едва его назвали, потерял гребешок. Зачем-то этот гребешок ему непременно понадобился. Женя шарил в парте, под партой, а Гликерия Павловна, пригорюнившись, думала: «Прособиралась взяться за мальчишек как следует, а год и прошел».
Она прекрасно поняла Женину хитрость, у которого, должно быть, ноги от страха подкашивались, и на всякий случай тихо сказала инспектору:
— Этот звезд с неба не хватает. Шел в году середнячком.
Между тем Женя разыскал гребешок в кармане, чуть притронулся им к волнистому чубику, снова спрятал в карман, взял билет и, едва взглянув на него, стал отвечать.
— Подготовься! Продумай! — прервала Гликерия Павловна, залившись краской испуга. — Легкомысленный!
— Я это знаю, — невозмутимо возразил Горюнов.
Он не спеша, обстоятельно и с такими удивительными подробностями рассказал о реках бассейнов Баренцева, Белого и Балтийского морей и о Беломорканале, что Гликерия Павловна еще жарче раскраснелась и, вынув из сумки душистый платочек, как веером, обмахнула им щеки.
— О чем бы его спросить дополнительно? — вслух подумал инспектор.
— О чем хотите.
— В таком случае, рассказывай, что тебе самому всего интересней.
Женя скосил глаза в угол класса, откашлялся и не спеша начал рассказ о русских мореплавателях.
— Талант! Будущий ученый! — шепнула инспектору Гликерия Павловна, отпуская Женю на место. — Ну и ну!
Володе выпало отвечать о Казахстане и Киргизии. Арыки, пески, рис, хлопок, промышленность…
Гликерия Павловна удовлетворенно кивнула и поставила «пять».
Последним экзаменом была история. За историю Володя был почти спокоен. Но тут случилось одно непредвиденное событие…
В этот день Шурик Марфин выпросился у матери на весь вечер к Васюте. Они условились встретиться по важному делу. Васюта вырыл в песке затон, отвел в него из реки воду. Они собирались наловить пескарей, пустить их в затон и выкармливать.
Шурик уговорился с мамой переделать по дому до обеда все дела: подмести пол, набрать для самовара ведерко сосновых шишек, сбегать за керосином, а главное, отсидеть ровно два часа с Татьяной, пока мама приготовит обед.
Татьяну теперь нельзя было ни на минуту оставлять одну: она так и лезла из коляски, а когда ее сажали в саду на разостланное одеяло, уползала в крапиву.
Шурик возил коляску взад и вперед по дорожке и ругал Татьяну:
— Росла бы скорее! Житья из-за тебя нет! Толстуха, потому и ноги не ходят!
Татьяна смеялась, показывая два хорошеньких белых зуба, и неожиданно уснула, разбросав по подушке розовые, словно ниточкой перевязанные у ладошек руки. И сразу Шурику стало ее жаль. Он отвез коляску в тень и терпеливо отгонял от Татьяны веточкой мошек, пока наконец его не отпустили гулять.
Волга была тихая, но по-весеннему еще холодная. Шурик с Васютой все же выкупались. Они ныряли, стояли столбом, вниз головой, плавали саженками, по-лягушачьи и вылезли из воды, посинев от холода.
— Давай толкаться — согреемся, — предложил Васюта. — Потом на солнце посушимся.
Они провозились с пескарями до захода солнца, а поймали всего шесть малюсеньких рыбешек.
— Нам больше и не надо, — простуженным басом сказал Васюта. — Мы сейчас их запустим в затон… А что махонькие, так то и лучше. Поглядим, как они будут жиреть.
Васюта шел впереди, бережно неся консервную банку с пескарями. Невдалеке от дома он вдруг остановился. Навстречу, тяжело дыша, бежал человек.
— Иван Григорьевич! — испуганно сказал Васюта, сунув в руки Шурику консервную банку. — Иван Григорьевич!
— Ступай домой! Беда! — на ходу бросил человек и побежал дальше вдоль берега.
— Зять, — упавшим голосом прошептал Васюта. — Идем скорей! — позвал он.
Наверху высокой, как у капитанского мостика, лестницы стояла Васютина мать и совала ключ в замочную скважину, стараясь запереть дверь, но ключ не влезал.
— Не запру! — охнула мать и увидала Васюту. — Васюта! Сынок! Тамара у нас помирает!
Она подхватила со ступеньки какой-то узел и быстро сбежала с лестницы, всхлипывая и стуча каблуками.
Горе исказило ее лицо, оно казалось темным и старым.
— Мамонька! — заплакал Васюта, вцепившись в узел. — Куда ты?
— В больницу. К Тамаре. Худо Тамаре. Васютка, бакены надо зажечь. Может, я и до утра не вернусь. Утром загасишь. Батюшки мои, не сумеешь!
— Сумею!
— Васюта! Не проспи утром. Тамарочка-то наша… сынок!
Она прижала к боку узел и побежала вдоль берега, как бежал несколько минут тому назад Иван Григорьевич.
Васюта долго смотрел вслед матери, пока она не скрылась.
— Иди к лодке, — сказал он Шурику. — Я лампы и весла притащу.
Он принес, молча поставил на дно лодки жестяные фонари и стал налаживать весла. Он не справлялся с ними, неловко ударяя то одним, то другим веслом по воде, а лодка стояла на месте, и вдруг Васюта почувствовал себя ничтожным и маленьким в этой широкой лодке, на которой мать свободно выезжала к бакенам в самую лихую осеннюю непогоду, когда чуть не на весь город слышен рев волн.
— Я всегда на руле сижу, — в отчаянии сказал он. — И фонарь, пожалуй, не вставлю. А у нас начальник строгий. Он нас с работы прогонит.
— Не прогонит, — робко возразил Шурик.
— Не зажжешь бакены — пароход сядет на мель…
— Васюта! — закричал Шурик. — Придумал! Я за Володей сейчас побегу!
— Шурка, беги! Не упросишь — пропали мы, Шурик, с тобой!
Васюта приложил к груди крепко сжатый шершавый кулак, и Шурик понял, что, если не упросит Володю, они и верно пропали.
Он летел к Володе, не чуя под собой ног.
Васюта сидел в лодке.
Темнело. Надвигалась ночь. Берег, крутой стеной вставший над Волгой, заслонил от Васюты город и зарю.
Глухо на Волге. Вода под лодкой черного цвета. И рыбы, должно быть, смотрят со дна на Васюту рыбьими глазами и ждут: что-то будет?
— Веду, Васюта, веду! — закричал издали Шурик. — Его к тебе и ночевать отпустили! — кричал он подбегая. — Ему велели с тобой ночевать. Бабушка велела… Васюта, а Тамара ваша поправится.
Володя оттолкнул лодку, вскочил и взялся за весла. Лодка пошла вниз.
— До свиданья! — крикнул с берега Шурик.
Вода дремотно булькала, ударяясь о дно лодки.
На середине реки было светлее. Розовая заря догорала за городом; на ее бледном поле, как маяк, блестела звезда.
— Может, и верно вылечится, — сказал Васюта.
— Конечно! — коротко ответил Володя.
Он никогда не бывал на бакенах и боялся, что не сумеет их зажечь, поэтому греб сосредоточенно и молча. Но Васюту именно эта его сосредоточенность и успокаивала. Так зять, взрослый мужчина, раскрыв капот машины, молча хозяйничал там среди сложных деталей.
Возле бакена вода бурлила, плескалась о крестовину, пенилась. Володя повернул лодку, и теперь бакен, казалось, стремительно плыл ей навстречу, а на самом деле лодка еле двигалась против течения на быстром стрежне. Наконец он подвел лодку к бакену. Васюта ухватился за крестовину — бревна крестовины осклизли и позеленели от плесени. Темная глубь внизу.
Володя вставил лампу в фонарь, зажег (вечер так тих, что спичка не погасла с первого раза) и закрыл фонарь. Они поехали ко второму бакену. Сзади мигал и слабо качался красный огонек, приметный и ласковый среди сгустившейся ночи.
Домой Володя и Васюта вернулись около двенадцати.
— Сделано дело, — сказал довольный Васюта. — Кабы знать, где мама, сбегать бы, сказать. Иззаботится она.
Володю удивила длинная лестница и необыкновенная чистота Васютиного дома. Маленькие сени вели в просторную комнату, где над зеркалом висело вышитое, с широким кружевом полотенце. Все было белым — постель, скатерть на столе, занавески. А Васюте в привычной обстановке дома еще страшнее показалось случившееся.
— Тамара у нас красивая. Ей двадцать лет. В двадцать лет умирают?
— Нет.
Уверенный тон Володи снова успокоил Васюту.
— Давай ложиться. Не проспать бы нам завтра, Володя!
Ты ложись на кровать, а я на пол.
— Ты всегда на полу спишь?
— Нет. Мы с мамой вдвоем. Вон у нас какая кровать широченная!
— Ну, давай ляжем тоже вдвоем.
Васюта обрадовался:
— Я отдельным одеялом укроюсь, чтоб тебя ногами не залягать. Меня мама жеребенком зовет за то, что такой лягучий.
Он тихонько засмеялся. Володя погасил свет.
— В два проснемся? — спросил Васюта, отодвигаясь подальше к стенке, чтобы не мешать Володе. — Давай встанем пораньше.
— Ладно. Я разбужу. Спи.
Широколобый маленький мальчик, до сегодняшнего вечера почти незнакомый, чуть слышно посапывал рядом с ним. Володя поправил на нем одеяло.
Уже засыпая, он резко вздрогнул и разом поднялся. Что? Проспал? Нет, темно. Он зажег свет, посмотрел время. Второй час. Не было смысла засыпать. Володя слушал ровное дыхание Васюты, громкий стук маятника и ждал рассвета. Наконец в комнате посветлело. Откинув от окна занавеску, Володя увидел темный силуэт осины возле дома. На реке, словно изморозь, лежал белый туман. Володя оделся, открыл окна — в комнату потянуло прохладой. Васюта вздохнул и глубже зарылся в подушки. Не разбудив его, Володя вышел из дома.
Он никогда не бывал на реке на рассвете. Низко над водой летали чайки. Туман таял. Вода у берегов была так неподвижна, что казалось — река остановилась. Восточный край неба в Заволжье наливался светом, алел. Володя тихо вел лодку, один на всей Волге.
Ничего таинственного и пугающего не было сейчас в бурливом течении воды возле бакенов. В свете дня огонек казался слабым и ненужным.
Когда Володя возвращался от бакенов, солнце взошло. От дебаркадера отвалил пассажирский пароход дальнего сле