«Воины!., не должны вы помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное… А о Петре ведайте, что ему жизнь его не дорога, только бы жила Россия в блаженстве и славе для благосостояния вашего».
Вот каков был Петр Первый!
Так и прошел этот день — в смутных сожалениях, в бесплодных мечтах.
…Странный сон приснился Володе. Он увидел на небе лиловое зарево, черные столбы дыма, вспышки огня. Володя бежал на это зарево. Он слышал грохот орудий и крики. Дорога вилась среди темных озимых всходов, а зарево уходило и таяло, и наконец открылось широкое, смятое поле и ночное небо над ним, У обочины поля, близ дороги, на лафете орудия сидел Петр и курил.
— Здорово, Новиков! — сказал Петр. — Опоздал на Полтавскую битву!
«Как его назвать?» — растерялся Володя и, подумав, ответил:
— Здравствуй, Петр Первый!
— Доложи нам, Новиков, как, согласно правилам фортификации, на оном сражении располагались Петровы полки. Откуда мы конницу двинули на шведа и сломили врага?
Он вперил в Володю огненный взгляд.
— Я не знаю. Я тогда не жил, — признался Володя.
— Сей ответ невразумителен. О Полтавском бое много в книгах написано, — сказал Петр и встал.
Зеленый камзол обтягивал его мощные плечи. Он был грозен. Круглые, выпуклые глаза сверкали гневом.
— Я знаю, как Пушкин описывал Полтавскую битву, — в смятении отступая перед Петром, оправдывался Володя.
— Говори! — приказал Петр.
…Но близок, близок миг победы.
Ура! Мы ломим, гнутся шведы.
О славный час! О славный вид!
Еще напор — и враг бежит.
Петр опустил на плечо Володи широкую ладонь и захохотал:
— Надо обсудить на собрании!
Но это говорил уже не Петр, а отец, который сидел на Володиной кровати и тряс его за плечо:
— Вставай, поднимайся, рабочий народ!
— Какое собрание, папа?
— Семейный совет. В приемной изобретателя Новикова состоится торжественное заседание. Прошу вас, граждане! Мамаша, займите место в президиуме.
Володя живо вскочил, оделся и, войдя в комнату к отцу, застал накрытый стол, пирог и цветы.
Обычно они обедали и завтракали в кухне: там было уютно и бабушке удобней — не надо далеко ходить от плиты.
В комнате стол накрывался по праздникам. Праздник?
Бабушка разливала чай и, что-то зная, посмеивалась:
— Павел Афанасьевич! Начинай заседание. Речь говори. Веселые вести про себя не таят.
Вести были, правда, веселые: отец получил за свое изобретение премию.
Володя любил, когда отец радовался. В доме становилось беспечно и шумно.
Бабушка доставала из буфета графин с темной наливкой, разливала по рюмочкам себе и отцу, они чокались, и бабушка, едва глотнув вина, начинала смеяться и говорить добрые, ласковые слова:
— Уедете к синему морю, на горячее солнце. Там по берегу камушки лежат. Волна день и ночь лопочет. Я помоложе была — тоже ездила к морю. Фабком отдыхать посылал.
— Бабушка! Почему ты про море вспомнила? — удивился Володя.
— Предстоит нам совершить путешествие, сын! — торжественно объявил отец. — Разбогатели мы с тобой. В кубышку класть деньги не в нашем характере. В Крым собирайся.
Позавтракав, отец побежал на завод. На днях он уходил в отпуск.
Бабушка, выпив с отцом наливки, села к окну вязать чулок и, свесив голову на грудь, заснула.
Володя остался один. Он весь день боролся с собой: побеждал, сдавался и опять побеждал…
К вечеру отец принес из магазина две пары сандалий — себе и Володе, две тюбетейки, белые брюки.
Бабушка щупала обновки и похваливала:
— Володюшка, мил человек, иди примерять!
Отец любовался сандалиями, щелкал пальцем в подошву, сгибал:
— Прочны! Такие и надо. И те, пожалуй, прошаркаем по камням, Володька, с тобой. А?
— Папа! Бабушка! Я не поеду, — потупясь, ответил Володя.
Отец как держал в руке сандалию, так и остался сидеть с ней, в недоумении глядя на Володю.
— Володюшка! — ахнула бабушка. — Пробросаешься такими подарками!
— Папа, папа, я сейчас все объясню! — жалея отца, но твердо решив настоять на своем, быстро заговорил Володя. — Я хочу готовиться в музыкальное училище. Я хочу с осени туда поступить. Как ты думаешь, можно? Ты не против? Папа, я хочу быть музыкантом!
Отец молча барабанил по столу пальцами.
— Не шуми, Павлуша, — опасливо шепнула бабушка, зная эти предвестники гнева.
— Из-за музыки и от моря отказываешься? — то ли в гневе, то ли в изумлении спросил отец. — Нам оно с неба свалилось, а ты отказался? А я, бывало, в твои годы не только о о Крыме подумать… я, бывало…
— Ты не сердись, Павел Афанасьевич! — примирительно уговаривала бабушка. — Ты не сердись…
Отец вдруг рассмеялся:
— Мне, мамаша, и причины нет сердиться. Из парня, вижу, толк выйдет: умеет цели добиваться. Коли так, оставайся дома, Владимир.
И все решено.
…Море, море! Синее, большое, невиданное!
ПУТЕШЕСТВИЕ В БЕЛУЮ БУХТУ
Однажды, когда в доме Марфиных еще царил утренний беспорядок, явился Васюта. Он пошаркал о половичок босыми ногами, стянул с головы приплюснутую, как блин, кепку и сказал:
— А я к вам.
— Видим, что к нам, — засмеялся Михаил Осипович, наскоро допивавший стакан кофе перед уходом в институт. — Садись кофейничать. А меня извини, брат: поговорить некогда. Сам понимаешь — работа!
Он взъерошил Васютины соломенные волосы и ушел в институт. Татьяна при виде Васюты заплясала в коляске, смеясь и показывая четыре остреньких зуба.
— Садись кофейничать, брат! Садись, не отказывайся! — тянул Шурик гостя к столу.
Ольга смахнула со скатерти крошки и поставила чистую чашку.
— Спасибо, позавтракал, — солидно ответил Васюта. — Я звать вас пришел.
— Куда пришел звать? Куда? Васюта, Васюта! — весь просияв, затараторил Шурик.
— Мне мать к Володе сбегать велела. Говорит, может, он хочет в каникулы покататься на лодке…
— Послали к Володе, а ты к нам прибежал, — засмеялась Ольга.
— Ладно! Ладно! Не расстраивай компанию, — перепугался Шурик. — Мамочка, можно? Мама, пусти!
И Анастасия Вадимовна снова осталась с Татьяной вдвоем, а компания отправилась на Волгу.
…Может быть, счастье так и родилось вместе с Ольгой на свет, а она только этим летом о нем догадалась? Каждое утро проснуться и ждать — сегодня произойдет чудо!
На клубничной гряде созрела первая ягода. Вдруг под листом закраснел налившийся соком бочок, и Ольге кажется — необыкновенное совершается у нее на глазах. Или над городом пронесется гроза с зелеными молниями, небо бушует, сад гнется к земле, вот сорвется с березы грачиное гнездо, исхлестанное дождем и ветвями, а Ольга, крепко держась за раму, стоит у окна. И страх и счастье у нее на душе. Почему? Разве раньше она не видела гроз?
Или сесть за рояль и играть, играть и вдруг изумиться чему-то, уронить на колени руки и долго слушать себя. Или встать раньше всех в доме, выйти во двор, увидеть синеву над землей — небо ли это? Или, может быть, море? — и догадаться: в такие дни и случается чудо…
Волга была синей, как небо. Васюта и Шурик лежали вниз животами на носу, Володя сидел на веслах. Лодка шла вниз.
— Хорошо без взрослых! — говорил Шурик, перевесившись через борт и по локоть опустив руку в воду. — Взрослые всего боятся. Все-то им страшно.
— А ты смел, пока с лодки не слетел, — ответил Васюта. — Гляди, Шурик, чайка за рыбой охотится. Гляди, гляди, щука хвостом плеснула. Должно быть, здоровая! Давай, Шурик, станем матросами!
Володя греб молча. Ольга, в цветном сарафанчике и белом платке, сидела против него за рулем. Володя видел золотистые точки в ее светлых глазах, странно и весело изогнутую бровь, радостную улыбку в каждой черточке раскрасневшегося от зноя лица. Ольга рассказывала о Гале и ее братьях-студентах, из которых один, первокурсник, был загадочной личностью, о том, что Горький — великий писатель, о том, что Галя хорошо поет песни Исаковского, что Люба Шевцова — ее и Галин идеал, что у Гали — богато одаренная натура, а у нее, Ольги, — натура посредственная.
Она, должно быть, очень любила свою Галю и всячески ее расписывала, но Володе интереснее было разговаривать с Ольгой. Галя казалась ему слишком уж идеальной. А может быть, он просто к Ольге больше привык.
Город давно остался позади. Теперь по обеим сторонам Волги лежали низкие заливные луга. Был в разгаре покос, и с лугов волнами плыл крепкий запах созревшей травы и свежего сена. Вот на одном берегу глазам открылся нескошенный, весь белый от ромашек лужок, спустившийся с пригорка к самой воде. На лужке сидела маленькая девочка и собирала букет. Никого не видно вокруг. Ни деревни, ни дома бакенщика поблизости — только ромашки, да девочка среди ромашек, да Волга.
— Назовем эту лужайку Долиной Удивления, — сказала Ольга.
Васюта и Шурик сплясали на носу в честь Долины Удивления танец, лодка раскачалась, и по тихой воде лениво пошли широкие круги. Потом они увидели вдали большой луг, полный людей. Люди метали стога, по лугу хлопотливо бегали машины, казавшиеся издалека игрушечными тележками, груженными сеном, а пестрые рубахи и платья колхозников цвели, как цветы.
— А этот луг мы назовем Долиной Счастья, — сказала Ольга.
Всюду Волга и солнце. Брызги, осыпаясь с Володиного весла, вспыхивают на солнце и, кажется Ольге, звенят.
Вдруг откуда-то сбежался ракитник и встал вокруг заливчика, заслонив от глаз веселый луг. В заливчике тенисто и глухо. Там молчание, угрюмая, прозеленевшая вода.
— Впереди по правому борту пароход! — крикнул Шурик.
Пригородный пароход прошел мимо, потом долго тянулся караван барж, и Волга очнулась, заколыхалась и покатила к берегам неторопливые волны.
Так они плыли и плыли, пока Шурик опять не вскочил и, приложив к глазу сложенные в трубку ладони, не закричал:
— На горизонте Белая бухта! Лево руля! Полный ход!