Золотая песчаная россыпь опоясала бухту, а над ней, на холме, стояла молодая березовая роща.
Стоп!
Лодка врезалась носом в песок.
— Приехали, — сказал Володя.
Все попрыгали в воду и стали шлепать ногами, брызгаться, обливать друг друга из пригоршней и до того раздурачились, что Ольга, выжимая мокрое платье и волосы, наконец взмолилась:
— Володя! Уйми их, Володя!
— Матросы, марш из воды! — крикнул Володя.
Должен же кто-нибудь быть капитаном! Володе никогда не приходило в голову брать в свои руки команду, пока обстоятельства не складывались так, что именно он должен отвечать за то, чтобы все было в порядке.
— Будем обедать, — решил Володя.
— Дон! Дон! Дон! Склянки на обед! — запели Васюта и Шурик.
Вот это был обед так обед!
Огурцы, хлеб, картошка, мармелад, яйца, лук, зеленый крыжовник, которым Шурик догадался перед уходом набить два кармана, — они всё съели за десять минут.
— После обеда купаться нельзя, — распорядился Володя.
Он и не подумал бы соблюдать такие тонкости, если бы обстоятельства не поставили его капитаном над этой беспечной командой. — Идемте в лес.
— В лес! В лес! — закричали Васюта и Шурик.
А Ольга полетела вперед и первой взбежала на холм, в березовую рощу, где в высокой шелковистой траве, опустив чашечки, стояли крупные лесные колокольчики и только и ждали — вот придет в рощу Ольга.
— Милые мои колокольчики! Милая роща!
Ольга оглянулась, услышав сзади шаги, и Володя увидел в глазах у нее синеву колокольчиков. Они сели на краю рощи, стараясь не помять цветы, и, пока Васюта с Шуриком бегали по лесу, говорили о самых обыкновенных вещах, снова о Гале, о книгах, о школе.
— Когда я кончу училище, пусть меня пошлют работать в далекую-дальнюю область, — говорила Ольга.
— Почему ты надумала уехать далеко? — спросил Володя.
— Интересно! Приеду куда-нибудь, где еще нет филармонии, и буду пропагандировать музыку… Володя, а ты хочешь побывать на Курилах?
Володе не приходила в голову мысль о Курилах.
— Да, — сказал он, — обязательно надо побывать.
— И на озере Севан. Верно, Володя?
Внизу, под холмом, голубая Волга. Высоко в полуденном небе стоит жаркое солнце, льет на Волгу серебряный ливень лучей, Волга сверкает лазурью и светом. От блеска больно глазам.
— Какой день! — сказала Ольга. — Я, наверное, никогда не забуду этот день!.. Я умею летать! — вдруг закричала она и, раскинув руки, побежала с холма вниз, к Волге.
— Матросы, купаться! — позвал Володя.
Белый платочек Ольги уже мелькал в воде, когда Васюта и Шурик с визгом кинулись в реку. Володя стоял на берегу, как часовой. Он не решался лезть в воду, пока «матросы» ныряли. Васюта, зажав пальцами уши и нос, бросался вниз головой и с посиневшим лицом и выпученными глазами, словно пробка, вылетал из воды, плевался, жадно дышал, и снова его тянуло на дно. Беленький, тоненький Шурик неуклюже барахтался: он плашмя кидался на воду, вскидывая вверх длинные руки, захлебывался и беспрерывно визжал:
— И-их! Их!
«Беда мне с ними! — думал Володя. — Начнут тонуть — и не вытащишь».
Эти полчаса, пока два сорванца безумствовали у него на глазах, Володя весь истомился. Ольга плавала себе и плавала в сторонке, а он боялся тронуться с места.
Но вот сверху показался теплоход дальнего следования. «Ну, уж такой случай я не пропущу ни за что!» — подумал Володя. Он вложил в рот два пальца и засвистел на всю Волгу. Белый платочек взял курс на берег. Володя свистел и свистел. Наконец и Шурик с Васютой, лязгая зубами и встряхиваясь, как щенята, вышли на песок и сели погреться на солнышке.
— Теперь моя очередь, — сказал Володя.
Он с разбегу прыгнул в воду и поплыл. Теплоход все ближе, вот уже рядом, вот нарядная палуба медленно проходит мимо, чьи-то лица смеются Володе, сердце колотится, замирает.
— Володя! Назад! — услышал он с берега испуганный крик. Огромный вал с растрепанным гребнем ударил его в грудь, поднял, швырнул, а над головой замахнулся новый вал…
Когда волны утихли, Володя, раскинув руки, лег на спину. Волга все еще колебалась и тихо качала его. Высоко в небе летел невидимый самолет, оставляя позади себя серебряный след.
«Этот день я, наверное, никогда не забуду!» — вспомнил Володя, засмеялся и поплыл к берегу.
ОШИБКА
Через три дня отец уехал в Крым.
Перед отъездом он совершил безрассудный, по мнению бабушки, поступок — купил часы и велосипед.
— Владимир, получай долю из премии! От моря отказался — владей часами. Велосипед общий. Пользоваться — на равных правах.
— Подсчитай, много ли у тебя от премии осталось, — журила бабушка отца. — Павел Афанасьевич, избалуешь сына! Вспомни, как сам рос.
— Я, мамаша, рос до семнадцатого года.
— Далекий ты, Павлуша, от быта человек. По твоей широте никаких премий не хватит.
— Ну, Володя, живи, радуйся! — сказал отец и уехал.
Несколько дней Володя занят был в школе организацией пионерского лагеря. Они с Юрием помогали Ирине Федоровне, которая уезжала начальником лагеря, составляли списки пионеров, проверяли инвентарь, ходили в горком комсомола, в гороно — дел было достаточно.
Володя наблюдал, как уверенно и смело действует Юрий. Он никого не стеснялся и входил в школьный отдел гороно с таким видом, словно сам был инспектором.
— Ты не красней, когда говоришь о деле, — учил Юрий Володю. — Покраснеешь — все пропало, ничего не добьешься… Все с Ольгой Марфиной дружишь — сам стал девчонкой, — посмеялся он.
Из-за этого они чуть не поссорились.
Но Юрий был миролюбиво настроен:
— Ладно! Не кипятись. Беру слово обратно — не девчонка! Но неужели ты и вправду собираешься стать музыкантом?
— Да, собираюсь! — пылко ответил Володя. — Почему мне не собираться? Плохо?
— Плохого нет. Непрактично. Чайковским все равно не станешь. В музыке все достигнуто. Там уже ничего не откроешь.
— Ну, это положим! А если ничего не удастся открыть, можно быть дирижером. Тоже интересно.
Юрий не спорил. В конце концов, не все ли равно, кем будет Володя!
Юрий полон был радужных надежд и без конца рассказывал о предстоящей поездке в Москву.
Многие ребята на лето разъезжались. Женьке Горюнову выпала небывалая удача, счастье свалилось ему прямо на голову.
Старый приятель отца, капитан одного из самых больших волжских теплоходов, взял Женьку на каникулы в плавание.
Женька забежал к Володе похвалиться новенькой бескозыркой; захлебываясь от восторга, рассказал о маршруте: Москва — Астрахань, Астрахань — Москва, и простился до осени.
Кирилл Озеров и Коля Зорин собирались отрядными пионервожатыми в лагерь.
В эти дни до отъезда отряда Володя незаметно сблизился с Колей.
Однажды Коля пришел к Новикову посоветоваться о разных лагерных делах и увидел велосипед.
— Чей? — спросил он с вспыхнувшими такой жаркой страстью глазами, что Володя торопливо ответил:
— Наш. Общий с отцом. Хочешь, катайся.
— Можно? Не врешь?
— Можно, конечно. Не сломай только!
— Я-то? Мне один парень давал прошлым летом… Володя, отгадай загадку: «Два колесика подряд, их ногами вертят. А поверх торчком сам хозяин крючком…»
Они вывели велосипед на улицу. Коля с восторгом разглядывал велосипед, гладил седло, звякал звонком, пока Володя не повторил:
— Катайся сколько хочешь. Береги только смотри!
Зорин кивнул, сел на велосипед и укатил.
Володя пошел к Марфиным. Он ходил теперь к ним каждый день. Скоро его должна проверить Наталья Дмитриевна. Когда Володя играл скучнейшие этюды для развития беглости пальцев, Ольга уходила в сад. Она бродила по дорожкам с раскрытой книгой.
Вот и каникулы! Как неспокойно на душе! Ожидание-концерта пугало и радовало Ольгу. Все восемь лет Наталья Дмитриевна говорила: «Быть учительницей музыки у нас, в Советской стране, — большое счастье! В каждом доме звучат Чайковский и Бетховен. Я помню время, когда они были для избранных».
Ольга привыкла любить свое будущее дело учительницы музыки.
А недавно Наталья Дмитриевна сказала: «Пожалуй, мы имеем право подумать о большем. Надо работать. „Лунная соната“ многое скажет о твоем будущем, девочка».
Ольга хрустнула пальцами и побежала домой.
— Хватит, пожалуй? — нерешительно спросила она Володю, который все упражнялся, упражнялся.
Володя удивленно посмотрел на свою рассеянную учительницу и нехотя закрыл ноты. Ольга обещала подолгу заниматься с ним летом, но последнее время чаще играла сама и любила, чтоб он ее слушал.
«Не выходит у меня десяти часов в день, — озабоченно подумал Володя. — Ей надоело со мной заниматься».
Впрочем, Володя понимал, как Ольгу беспокоит концерт. Он догадывался, почему сейчас она заставляла его больше слушать. Он был аудиторией. Ольга смотрела через рояль в его темные, так хорошо отвечающие глаза и представляла сотни глаз там, в концертном зале филармонии…
…Пришел наконец день, когда Ольга велела Володе идти к Наталье Дмитриевне в училище.
В этот день, едва свернув в переулок, где стоял Ольгин дом, Володя издали увидел ее пестрое платье. Она ждала возле калитки, и Мурлыш, выгибая спину, терся о ее ногу, тоже поджидая Володю. Ольга подхватила кота на руки и медленно пошла Володе навстречу.
— Мы не будем заниматься, Володя. Наталья Дмитриевна назначила сегодня тебе испытание.
— Тогда пойдем, — сказал он, чувствуя, как перехватило дыхание.
— Отнесем, по крайней мере, кота, — ответила Ольга.
Она вернулась к калитке и впустила Мурлыша во двор.
— Идем. Я тебя провожу.
— Разве ты не будешь на испытании? — с беспокойством спросил Володя, стараясь прочесть в ее взгляде, уверена она в нем или нет.
— Наталья Дмитриевна велела тебе прийти одному. Такой уж у нее метод.
Они шли молча, оба испуганные.
— Ты ни разу и не рассказала, как она экзаменует! — с упреком сказал Володя, пройдя несколько шагов.