— Не бойся! Никакого экзамена не будет, — возразила Ольга. — Наталья Дмитриевна послушает тебя, поговорит, вот и все. Ты ведь очень любишь музыку, верно?
Но сейчас поздно спрашивать. Они подошли к училищу. Те же нестройные, разноголосые звуки неслись из окон этого дома, с которым связано столько радостей, столько желаний!
— Иди, Володя, — сказала Ольга, остановившись возле крыльца. — Погоди, погоди! — вдруг закричала она, взбегая за ним по ступенькам. — Слушай! — испуганно заговорила Ольга. — Я забыла тебя предупредить. Если Наталья Дмитриевна что-нибудь сыграет и спросит, что ты почувствовал, ничего не выдумывай, понял? Прямо так и говори, что почувствуешь.
— А если ничего не почувствую? — тоже с испугом глядя на Ольгу, ответил Володя.
— Этого не может быть. Ну, иди.
Дверь захлопнулась. На крыльце остались Ольга, да веселые пятна солнца, да узорчатые тени тоненьких кленов, которые только этой весной встали в ряд под окнами училища.
— Что я наделала! — ахнула Ольга и вошла в вестибюль.
Там после солнца было темно, как в колодце. Ольга с трудом разглядела Володю, который одергивал рубашку и приглаживал волосы.
— Володя! Еще об одном забыла тебя предупредить, — зашептала Ольга, держа его за рукав. — Не важничай — вот что, Володя! Наталья Дмитриевна не симпатизирует тем, кто важничает.
— Хорошо, — шепнул Володя и, замирая от страха, пошел на третий этаж.
Встреча с Натальей Дмитриевной разочаровала Володю. Он ждал чего-то другого. Наталья Дмитриевна заставила его спеть, угадывая ноты. Послушала этюды. Раза два поправила пальцы Володи на клавишах, еще велела спеть и еще.
Петь Володя не мастер. Он конфузился и мычал кое-как, только чтобы отделаться. Он не собирался в певцы.
Наталья Дмитриевна спросила Володю, чем он интересуется.
— Как чем? Многим.
— А особенно?
— Особенно музыкой.
— Музыка требует всего человека, — сказала Наталья Дмитриевна.
У нее были узкие, непонятные глаза. Узкое лицо. Она была сдержанная, суховатая. Впрочем, Ольга не раз говорила, что к Наталье Дмитриевне надо привыкнуть.
— Труд музыканта занимает две трети его жизни, — сказала она.
Ну, об этом Володя достаточно наслышался от Ольги!
У него словно гора с плеч свалилась после испытания. Володю смущало немного лишь то, что оно оказалось чересчур уж легким. Все-таки он сделал порядочные успехи за это время. Наталья Дмитриевна могла бы заставить его поиграть больше.
Очевидно, она решила поднажать как следует с осени.
Володя забыл спросить, когда принести документы, вообще ни о чем не решился расспрашивать. Проходя после испытания голубым коридором, он раскрыл по дороге одну дверь, другую — маленькие продолговатые комнаты, в каждой — рояль. Наверху, в зале, кто-то играл на скрипке. Как все здесь нравилось Володе!
Ольга занята была проводами Гали и ее старшего брата, студента, в колхоз, на сельскохозяйственную практику, и Володя провел весь этот день дома. Он слушал радио, пытался читать, но, не дочитав, бросил книгу и наконец принялся помогать бабушке разматывать шерсть. Бабушка скоро устала и, шаркая ногами, ушла подремать. Володя до вечера возился с клубками шерсти и думал.
Он пошел к Ольге на следующий день. После туч, гроз и дождей установились жаркие дни, с синим небом, терпким ароматом лип, резеды, жасмина. В саду гудели шмели.
Володя отворил калитку. С дорожки взвилась стая воробьев и над головой Володи шумно перепорхнула на ветки. Шиповник зацвел. Он стоял у двери в Ольгину комнату, весь в счастливом, знойном цветении.
Вдруг Володя услышал свое имя в Ольгиной комнате и почему-то остановился. Он узнал голос Натальи Дмитриевны.
— Пойми, Ольга, такая большая ошибка!
Что такое? О какой ошибке она говорит?
— Наталья Дмитриевна, неужели совсем немузыкален?
— Человек не может быть совсем немузыкальным, Ольга, ты это знаешь.
— Тогда почему же, Наталья Дмитриевна, почему?
Наступила длинная пауза. Володе казалось — проползли часы, пока наконец снова заговорила Ольга:
— Он хочет учиться. Он очень прилежен, Наталья Дмитриевна. У него настойчивый характер.
На ветку шиповника села синяя птичка и, покачивая пестрым хвостом, смотрела на Володю человеческим взглядом: «Что, брат, плохо тебе?»
— Когда-то, должно быть, — услышал Володя голос Натальи Дмитриевны, — сильное музыкальное впечатление поразило его, и вы оба приняли это впечатление за музыкальный талант. Таланта нет. Есть посредственный слух, неразвитые пальцы. Ольга, ему четырнадцать лет, он еле разбирается в азбуке.
— Можно нагнать. Постараться…
— Родная моя, но откуда, скажи мне, вы вообразили, что он будет музыкантом? Вообрази, в таком случае, себя балериной.
Ольга засмеялась. Володе не могло почудиться. Он услышал странный, короткий смех Ольги.
— Наталья Дмитриевна, я думала… — сказала она.
Володя не стал слушать, что Ольга думала, и незаметно вышел из сада.
Напрасно он ушел. Он услышал бы, по крайней мере, как Ольга за него боролась. Но что было делать, если Наталья Дмитриевна твердо сказала:
— Поверь моему опыту, девочка! Для того чтобы быть композитором, мало хотеть. Он впечатлителен, но и этого мало. Ты внушила Володе идею стать музыкантом — имей мужество сама сказать ему правду в глаза.
ОСИРОТЕЛИ
Ольга прождала Володю весь день.
К вечеру она устала ждать. Случившееся стало казаться Ольге все печальнее.
Утром она разорвала шесть записок, прежде чем сочинила послание из трех слов: «Володя, скорей приходи!»
Шурик с охотой побежал отнести Володе записку. После происшествия у бакенов они с Васютой восхищались Володей и уважали его. Володя был настоящим героем. Во всяком случае, уж если кто из знакомых старших ребят обещал в будущем стать героем, так это был Володя Новиков.
Утро начиналось для Шурика ласково. Кругом добрый мир, в этом мире есть Володя Новиков, на которого он хотел быть похожим.
Шурик, подпрыгивая, бежал тенистыми улицами. Остывший за ночь тротуар приятно холодил босые ноги.
Кстати, у Володи есть велосипед. Он поедет к Ольге на велосипеде и прокатит Шурика.
— Володя! — крикнул Шурик, когда тот открыл ему дверь. — Воло… — Шурик запнулся, отступив перед незнакомым, замкнутым взглядом.
Володя вышел на площадку лестницы. Что? Он не хочет пустить Шурика в дом?
— Почему ты такой? — прошептал Шурик, позабыв о записке.
— Ну?! — отрывисто бросил Володя.
Шурик замолчал, испуганный непонятной враждебностью тона. Если бы лестничная площадка, на которой они стояли, вдруг завертелась каруселью, Шурик поразился бы меньше, чем сейчас, увидев это неласковое, чужое лицо. Володя повернул Шурика за плечо и презрительно подтолкнул в спину:
— Уходи! Скажи Ольге, что я не желаю больше заниматься музыкой. Сам! Сам не желаю. Не нужна мне ваша музыка. Не нужны мне вы… оба… с Ольгой!
Шурик не помнил, как сбежал с лестницы. Добрый мир рухнул. Шурик вернулся домой и молча протянул Ольге смятую в потной ладони записку:
— Он меня выгнал.
Ольга испуганно оглянулась, не слышит ли мать.
— Пойдем туда… в наш пятачок, — шепотом сказала она.
У забора, в самом конце сада, стояли кружком молоденькие ярко-зеленые елки, чуть повыше человеческого роста. Растопырили ветви и, словно девчата, взявшись за руки, водят здесь хоровод. «Пятачок» посреди елок густо зарос мелколистным брусничником. Ольга раздвинула ветви, они вошли в «пятачок» и сели в брусничник. Пахло травой, хвоей; рядом, поскрипывая, тихо качалась сосна; облака летели над вершиной сосны, как белые гуси, теряя в синем небе перья.
— Если бы я был большим, — гневно говорил Шурик, — он не посмел бы меня прогнать! Я его… я бы его…
— Шурик! Расскажи все снова.
— Что рассказывать? Выгнал, и все! «Не нужны, говорит, вы мне с вашей музыкой». Вот он каков, твой Володя!
— Шурик, он и твой тоже, — таким печальным голосом ответила Ольга, что Шурику стало жалко и себя и сестру и грустно почти до слез.
Человеческая неблагодарность поразила его.
— Может быть, он с ума сошел, Ольга?
— Нет, едва ли. Не знаю, что с ним случилось. Не знаю.
Солнце обогнуло сосну, постояло над хороводом зеленых елок и ушло; разлетелись в разные стороны тучки, как стая белых гусей, и полуденное небо над головой Ольги засинело густо и сильно. Она все сидела в брусничнике, обхватив колени руками.
— Ольгуша! Где ты, Ольга? — звала мать.
«Я не могу сказать маме об этом, — думала Ольга. — Я могла бы сказать Гале, но Галя уехала. Нет, я никому ничего не скажу. Стыдно мне, стыдно! Вот уж не думала, что ты окажешься таким злым и неблагородным, Володя!»
А Володя, после того как Шурик убежал, постоял на площадке и вернулся домой.
Его душило отчаяние. Он был несчастен.
Он так грохнул дверью, войдя в дом, что в кухне на полке зазвенела посуда.
— Ох! — тихо сказала бабушка. — Володюшка, поди-ка ко мне.
— Что там еще? Не пойду!
Все нелюбо, немило, ненужно.
Он все же вошел в кухню и отрезал горбушку черного хлеба:
— Уезжаю!
— Володюшка, остался бы дома.
— Я… я не поехал на море, чтобы здесь в кухне сидеть… Интересно мне сидеть здесь все лето!..
Рыдание перехватило Володе горло. Он отчаянно всхлипнул и выбежал, боясь расплакаться на глазах у бабушки.
Он сам не знал, куда ехать на своем велосипеде, но так его гнал, что милиционер засвистел ему вслед.
Извилистая, в пологих зеленых берегах Которосль, белый мост, дамба, Московская улица, вокзальная площадь — и вот Володя за городом.
Здесь высокое небо куполом встало над землей, широко во все стороны размахнулись поля и луга. Володя соскочил с велосипеда и пошел пешком, глядя вокруг и что-то узнавая. Вдоль шоссе то грядой протянулся низкорослый кустарник, то до края неба, как море, колышется рожь, то валами легла только что скошенная, еще не увядшая трава. Снова ольховник.