Механическая скалка была изготовлена, и… первая же проба показала полную ее непригодность.
Однажды в слесарное отделение, где работал Новиков, пришел Василий Петрович. Высокий, плечистый, он осторожно пробирался между сверлильными станками, штангами и столами с аппаратурой, опасаясь задеть что-нибудь и испачкаться маслом.
«Чистюля!» — неприязненно подумал Павел Афанасьевич.
— Товарищ Новиков, — негромко сказал инженер с выражением сострадания на лице, словно пришел навестить в палату больного, — не горюйте. Кто из конструкторов не знает разочарований! Вы талантливый, смелый. Беда в том, что не все вопросы можно решить. Механическая скалка — один из таких неразрешимых вопросов. Зачем зря убивать свои силы?
Павел Афанасьевич слушал, курил и старался понять, что привело к нему инженера — дружелюбие или торжество человека, выигравшего спор? Однако самая сумасшедшая мнительность ничего, кроме участия, не прочла бы в открытом взгляде Василия Петровича. Он жалел незадачливого конструктора. Только и всего.
— Мы еще поработаем! — бодро заявил инженер, потрепав на прощание Павла Афанасьевича по плечу.
Тогда, глядя в упор на инженера, Павел Афанасьевич спросил:
— Отчего вы, когда я изготовлял скалку, никому не сообщили о том, что мои расчеты неверны?
Василий Петрович отступил, словно что-то толкнуло его, и медленно, тяжело покраснел. Он странно краснел. Краска тронула сначала его высокий белый лоб, выступила пятнами на шее и лишь потом разлилась по щекам. На секунду в светло-серых, чуть выпуклых глазах Василия Петровича вспыхнул гнев.
— Я молчал, потому что в какой-то мере сомневался в своей критике. Я мог ошибиться в оценке вашей конструкции.
— На всякий случай, значит, решили смолчать?
— А почему вы смолчали о том, что я отверг ваш проект? — дрожащим от негодования голосом возразил инженер.
Павел Афанасьевич горько усмехнулся:
— Я-то был вполне уверен.
— Ну, не стоит толковать об этом, — поспешил примирительно заявить Василий Петрович. — Мало ли что бывает. Не горюйте. Придут еще и удачи.
И все же они не расстались друзьями.
…Наступил 1941 год. В первые же недели войны Павел Афанасьевич понял, как виноват перед заводом в том, что не сумел додумать свой механизм. В сборочном цехе были забронированы и оставлены в тылу десятки молодых, здоровых мужчин — ничто не могло заменить у станков их мускульную силу. Многие рвались на фронт, но сборщиков завод не отпускал.
Летом 1942 года, когда фашисты бомбили вдоль Волги железнодорожные мосты и города, когда от зажигалок вокруг завода выгорели все деревянные дома и бараки, Павел Афанасьевич был призван в армию.
Уже на фронте он услышал о том, что на заводе от бомб сгорело три цеха…
Домой Павел Афанасьевич вернулся после победы. Он пришел на завод и не узнал его. Где разрушенные, перекореженные бомбами корпуса? На месте сгоревших цехов поднялись новые — выше, светлее и просторнее прежних. Это было чудо. Павел Афанасьевич ходил по цехам. Перед ним был новый завод, оборудованный невиданной техникой. В цехах работали транспортеры, подвесные конвейеры, незнакомые Павлу Афанасьевичу машины, автоматы.
Павел Афанасьевич смотрел, удивлялся. Его тянуло в сборочный цех, где когда-то изобретенный им механизм потерпел крушение.
Первым, кого Павел Афанасьевич встретил в цехе, был Грачев. Он был уже мастером комплекта, теперь под его началом работало семь станков.
— Павел Афанасьевич! Дорогой!
Они обнялись. Грачев потащил Павла Афанасьевича в свой комплект. Шумели станки, стремительно вращались барабаны. Станки были новыми. Павел Афанасьевич с одного взгляда оценил технические преимущества их переоборудования.
— Кто? — от волнения чувствуя сухость во рту и в горле, спросил Павел Афанасьевич.
— Тополев. Начальник цеха.
— За дело!
Однако и на реконструированных станках покрышки собирались, как прежде, при помощи ручной скалки.
Весь этот день Павел Афанасьевич провел в комплекте Грачева.
Молодой смуглолицый парень с коричневыми глазами и быстрыми, точными движениями рук ловко собирал покрышки, видимо радуясь тому, что его работой любуются.
— Петя Брунов, — назвал его Виктор Денисович. — Наш молодняк. Подросли за войну ребятишки!
У Грачева был молодежный комплект.
Когда после встречи с заводом Павел Афанасьевич в раздумье возвращался домой, возле проходной будки его догнал Петя Брунов. Он помылся и приоделся после смены. Шевиотовый серый костюм ладно обхватывал его стройную фигуру, ветер шевелил густые спутанные волосы.
— Виктор Денисович нам рассказывал… — нерешительно начал Брунов. — Говорят, вы изобретаете?
— Интересуешься? — вместо ответа спросил Павел Афанасьевич.
— Интересуюсь.
Они помолчали.
— Виктор Денисович нам рассказывал о вашей механической скалке…
— Что искать вчерашнего дня! — махнул рукой Новиков.
— Чего не поищешь, того и не сыщешь.
Павел Афанасьевич быстро, с любопытством взглянул на Брунова.
— В сорок третьем году я еще в ФЗУ учился, — рассказывал Петя, — дирекция завода объявляла конкурс на лучшее изготовление механической скалки.
— Ну-ну? Что? — внезапно осипшим голосом спросил Павел Афанасьевич.
— А ничего. Снова зря. Павел Афанасьевич, неужели на ручной придется смириться?
Утром Павел Афанасьевич помчался в бюро рабочего изобретательства. Он хотел пересмотреть все проекты, какие подавались на конкурс.
Романычев замахал руками:
— Хватился, батенька, прошлогоднего снегу! От конкурса и следа не осталось. Всех отклонили. Не всякое изобретение — клад. Понатащили вздору. Архив? Да если я буду все ваши архивы беречь, у меня их тонны накопятся. Павел Афанасьевич, послушай совета: направь свою рационализаторскую мысль на другие объекты. По-дружески тебе говорю. Провалилась механическая скалка. Точка. Теперь нас ничем не возьмешь. Не верим — и баста. И не приходи. Мы тебя и слушать больше не станем.
— Ну, это мы еще поглядим!
— А ты не грози, — обиделся Романычев, запахнул полы сатинового халата и уткнулся в чертеж.
«Изобрети сначала, тогда и сочувствия требовать будешь!» — упрекнул себя Павел Афанасьевич.
Но с этих пор мысль о механической скалке не оставляла его ни на минуту.
«В чем я ошибся?» — грыз он себя.
И вот настало время, когда изобретатель снова ворвался к Романычеву. Он был так возбужден, что не заметил инженера Василия Петровича в кабинете начальника бриза. Впрочем, ему было все равно.
— Ты пойми, в чем наша ошибка! — кричал Павел Афанасьевич, наседая на Романычева и тряся его за полы измазанного тушью и краской халата. — Пойми! Мы… я рассчитывал скалку без учета универсальности человеческих рук. Присмотрись, как рабочий надевает браслет. Стандартно? Нет! Каждый держит скалку по-своему. Это все равно что перо, когда пишешь. Ты так, другой эдак. Уяснил, товарищ Романычев? Стержень, отвечающий гибкости и эластичности рук. Вот в чем штука, дело-то в чем!
— Батенька мой! — мягко ответил Романычев. — Неугомонный ты, ураган! Ну, придумал. Добиться-то как?
— А я уже добился! — смеясь счастливым смехом, сказал Павел Афанасьевич.
— Ишь ты! — недоуменно произнес Романычев. — Василий Петрович, каков наш упрямец! Штурмует крепость! — Он сложил на толстом животе ладошки и, крутя один вокруг другого большие пальцы, с веселым любопытством поглядывал на Павла Афанасьевича.
Василий Петрович встал, потянулся, приблизился к Павлу Афанасьевичу и, чуть прикоснувшись к его рукаву, снизив почему-то голос, сказал доверительно:
— Мы с вами знаем, товарищ Новиков, как иной раз практика опрокидывает полеты фантазии. Для завода будет большим разочарованием, если в вашей новой конструкции опять обнаружится техническая ошибка. Будьте трезвым, Павел Афанасьевич. Не спешите. Обдумайте.
«ТЕБЕ НЕОБХОДИМО МУЗЫКАЛЬНО РАЗВИТЬСЯ»
— Ты обдумал? Ошибки не может быть, папа? — спросил Володя, когда отец рассказал ему эту историю.
— Ошибки не будет.
Они не заметили, как наступила ночь. Вечерние звуки постепенно замирали за окнами. Где-то вдали прозвенел последний трамвай, и все стихло.
— Эк мы заговорились с тобой! — спохватился отец. — Спать, братец мой, спать!..
Володю так и подмывало на другой день рассказать ребятам об изобретении отца. Но он удержался. Надо подождать, что скажет Романычев. Кроме того, едва начался школьный день, появились свои заботы. Так или иначе, через месяц должен состояться вечер Чайковского. Володю он сокрушал. Никогда еще Володя не чувствовал себя таким полным невеждой. Он вспомнил вчерашний обед у Марфиных и охнул от стыда.
Что подумала Ольга? Может быть, она решила, что Володя — музыкант? Человек пришел в дом и требует, чтоб играли Чайковского! Какой тупой музыкант: только мычит, вместо того чтобы высказывать мнения о симфониях. Просто бревно!
Нет, это недоразумение надо рассеять. Пусть она знает: Володе поручили общественную работу — и всё.
Он ломал голову: как увидеться с Ольгой?
В конце концов он сообразил: если подежурить у музыкального училища, удастся же когда-нибудь подстеречь Ольгу. Не сегодня, так завтра. Рано или поздно подстережет.
Едва прозвенел последний звонок, Володя со всех ног кинулся из класса. Он шел улицей, где по какому-то странному совпадению стояли обе школы: в одном конце — его, в другом — Ольгино музыкальное училище. Сколько раз проходил здесь и ни разу не встретился с Ольгой.
«Напишу записку и пошлю с Шуриком. Не стоит ждать. Только время теряю», — думал Володя, однако продолжал ходить взад и вперед по улице и, поравнявшись с училищем, замедлял шаги, вслушиваясь в разноголосые, нестройные звуки, которые неслись из этого удивительного дома. Чем дольше он ходил, тем привлекательней ему казалась та непонятная жизнь, какая протекала за его наглухо закрытыми окнами. Какая-то связь существовала между этой особенной жизнью училища и тем, что вчера его поразило у Ольги. Он не знал, что его поразило. Музыка?.. Да, должно быть, Чайковский — великий музыкант. К сожалению, пока это был единственный тезис доклада, и Володя не знал, как приступить к доказательствам.