Когда Андрей Андреевич кончил доклад, поднялась Любовь Акимовна. Большая, грузная, с седой, как у Андрея Андреевича, головой.
— Что добавлять? Депутат все рассказал. Колхозники! Товарищи! Вот они, наши богатства!
Любовь Акимовна повела рукой в сторону: за деревней земля поднималась горбом, и до самого горизонта протянулись поля.
— Вот они, наши дети, — указала Любовь Акимовна на ребятишек. — Нам война не нужна. Нам мир нужен! Ставь, колхозники, подпись под Стокгольмским воззванием, кто за мир!
— Батюшки-светы! — услышал Володя шепот.
Оглянулся и увидел девочку с белой косичкой.
— Сейчас подписывать начнут. Сейчас, сейчас! — шептала девочка.
Любовь Акимовна обмакнула в чернила перо и крупными буквами выписала свою фамилию на листе со Стокгольмским воззванием.
— А ты будешь подписывать? — снова раздался шепот за спиной Володи. Девочка, не отрывая глаз, смотрела на белый лист, где Любовь Акимовна поставила первую подпись.
— Садись со мной. Что ты стоишь? — сказал Володя.
Она села рядом с ним на табурете.
— Тебе сколько лет? — спросил Володя.
— Девять, — шепнула она. — А тебе?
— Четырнадцать.
— Ты большой, — вздохнула она и засмеялась. — Я товарищем тебя назвала. Думала, ты совсем уж большой.
К столу, тяжело ступая, подошел человек с темным лицом и грудью, огромной, как печь.
— Кузнец, — шепнула девочка. — Гляди! Подписывает! — ликовала она. — А вон Наташа.
Русоволосая девушка, с широкими, словно черные ленты, бровями, свободно вышла из толпы, взяла перо и звонко крикнула, обернувшись к народу:
— Товарищи! В борьбе за мир обязуюсь поднять на сто процентов производительность труда в своей бригаде!.. Девчата, согласны?
— Согласны!
— Что делается! — ахнула девочка. — Наташа народ поднимает!.. Гляди-ка! Гляди! — спустя секунду дернула она Володю за рукав. — А это наша Настасья Матвеевна! Она у нас героиня труда и мать-героиня. Гляди, что у нее на груди. У нее звездочка на груди золотая!
Девочка, болтая ногами, сидела на табуретке рядом с Володей и делилась с ним впечатлениями. Вдруг она утихла. Володя почувствовал, как ее худенькое тело выпрямилось.
Широко раскрыв прозрачные, как росинки, глаза, девочка смотрела на такую же, как она, светлоглазую женщину, взявшую в руки перо.
— Батюшки-светы! Мамонька моя голосует! — шепнула девочка.
Перо не ложилось на стол.
— Постановили, чтобы был мир, — сказала девочка. — У нас в колхозе что постановят, того и добьются.
…Ночевать Андрея Андреевича и Володю устроили на сеновале.
Над землей бесшумно плыла августовская ночь с бездонным небом и тихими звездами.
ВОЛОДЯ РЕШИЛ НЕ СДАВАТЬСЯ
Домой Володя вернулся преображенным, как будто путешествовал с учителем не сутки, а по крайней мере, месяц. Павел Афанасьевич заметил перемену уже во внешнем виде Володи — он посмуглел за день на солнце, стал решительней и быстрее в движениях, на худощавом лице светилась сдержанная улыбка, что-то, казалось, зажглось в глубине его темных глаз и не ярко, но сильно горело. Утром Володя принялся за зарядку, и Павел Афанасьевич с удовольствием наблюдал, как он энергичными бросками выкидывает вперед длинные руки. Затем он окатился холодной водой, быстро собрал завтрак и позвал отца к столу.
— Может, сдадимся, сынок? — спросил Павел Афанасьевич за завтраком.
Володя удивленно поднял брови.
— Кликнем на помощь кого-нибудь из соседок? Что ни говори, в женских руках хозяйство веселее спорится.
— Нет. Я решил не сдаваться.
— Та-ак… — протянул отец.
— Папа, гляди! — Володя положил перед отцом длинный список книг. — Это то, что Андрей Андреевич посоветовал читать! Натащу нынче книжищ! А знаешь что, папа? Давай начнем с тобой покупать книги из каждой получки. Раз получка — полное собрание сочинений Толстого, два получка — Жюль Верн или «Пылающий остров»… Так мы с тобой живо бо-ольшущую библиотеку накопим! Андрей Андреевич говорит — у культурного человека должна быть личная библиотека. Может, нам ввести экономию? Например, я могу вполне обойтись без белого хлеба.
— Пока тощ, не позволю, — возразил отец. — Проживем пока без экономии. А про книги твой Андрей Андреевич хорошо подсказал. Это мне по душе. Осуществим.
Они вместе вышли из дому. На перекрестке Володя свернул в переулок и, проверив, цел ли в кармане список рекомендованных Андреем Андреевичем книг, побежал в школьную библиотеку. Павел Афанасьевич пошел на завод.
Сын вырастал. Павел Афанасьевич с удивлением и радостью замечал в нем новые, иногда неожиданные черты.
«В основном направление правильно взято, — думал Павел Афанасьевич, шагая на завод, по привычке, пешком. — Определяется парень, и надо, товарищ отец, прямо признать: школа твоего сына в люди выводит, а ты гляди подсобляй только по силе возможности!»
Теперь, когда Павел Афанасьевич возвращался домой, Володя говорил с ним о прочитанных книгах. Пообедав и наскоро перемыв посуду, они оба садились читать.
Павлом Афанасьевичем овладела идея создания собственной библиотеки. На книжной полке уже стояли синие хорошенькие томики Пушкина, рядом с ним уютно расположился Тургенев. Павел Афанасьевич любил Горького. Герцена он уважал и читал его медленно, осуждая Володю за то, что он залпом проглотил «Былое и думы».
— Верхоглядом вырастешь! — ворчал Павел Афанасьевич, но в действительности сын с каждым днем казался ему интереснее.
Разговаривать с ним было занятно. Одно тревожило Пазла Афанасьевича: нелюдимость Володи. Слишком уж не похожа была его жизнь на то шумное и беспечное существование, какое во время каникул вели ребята их огромного двора.
Те, с утра собравшись во дворе, часами играли в мяч или ватагой уходили на Волгу, спорили, дрались и, должно быть, дружили.
— Владимир, у тебя есть друг? — спросил однажды Павел Афанасьевич.
— Не знаю… Есть. Был, — неопределенно и не сразу ответил Володя.
Он подумал о Женьке Горюнове. Да, конечно, Женька был другом. Иногда они ссорились, и все-таки Женька был стоящий парень. Володя скучал по нем. Он скучал и по Коле Зорине. Раньше была еще Ольга…
— У меня не один друг, — сказал Володя. — А у тебя?
— Тоже, пожалуй: Петя Брунов, Екатерина Михайловна. С Тополевым теперь подружились… — перечислял Павел Афанасьевич. — А Дементьев? Вокруг дела, Владимир, сдружаются, как я погляжу. На пустом месте дружба плохо растет.
Володя долго не мог уснуть после этого разговора. Память повторила день за днем всю историю его отношений с Ольгой.
На пустом месте дружба не вырастет, говорит отец. А музыка кончилась…
Ольгу Володя встретил незадолго до школьных занятий. Август стоял хмурый и сырой. Небо на весь день затягивали серые, холодные тучи, часами сеял мелкий дождь. В такие дни хорошо и тихо читалось. Стихал даже двор. Но, едва город озаряли нежаркие лучи солнца, улицы празднично оживали, на бульварах, в садах теснее обычного толпился народ, в переулках мальчишки строили запруды на непросыхающих во все лето лужах.
Однажды, когда низкие тучи, с утра погрозившись ненастьем, после полудня разошлись и во всю ширь открылось ясное, уже по-осеннему холодноватое небо, Володя отложил свои книги и побежал на набережную. Он так давно не был здесь, что сейчас, увидев поднявшуюся от дождей, величавую Волгу, темную полосу леса на том берегу, желтую отмель против Стрелки, лес мачт у причалов, длинную вереницу барж посередине реки, катеры, снующие взад и вперед, только что отваливший от дебаркадера большой теплоход, который медлительно развернулся и пошел вниз, взбивая за кормой белую кипень волн, — сейчас, увидев всю эту с детства знакомую жизнь, Володя почувствовал буйную радость.
Вдруг он увидел Ольгу. Она стояла в круглой беседке, висящей над кручей, и, чуть вытянув тонкую шею, смотрела в синюю даль. Должно быть, она мимоходом остановилась в беседке. У Володи заколотилось сердце, он растерялся и не поднимая глаз, прошел мимо беседки. Когда он оглянулся, Ольги там уже не было.
Длинный караван барж тянулся серединой реки…
Часть вторая
«СТОИТ УЛЕЙ. В НЕМ ПЧЕЛЫ»
Наступило первое сентября. Володя встал ранним утром, когда улицы были еще пусты, и распахнул окно. День был ясный, безоблачный, сентябрьский день, с золотом листьев и той особенной осенней тишиной и прозрачностью воздуха, в которой отчетливо различалось задумчивое курлыканье журавлей: «Прощайте! Прощайте! Улетаем».
Потом зашумели и ожили улицы, и мальчики и девочки в красных галстуках, с цветами и сумками хлынули из всех калиток, подъездов, дворов и пестрым потоком залили город.
Первым, кого Володя увидел, подходя к школе, был Коля Зорин. Он не изменился за лето: так же спортивные значки украшали его широкую грудь, так же щеточкой стояли надо лбом темные волосы, так же не улыбались глаза. Вырос лишь разве да стал шоколадного цвета.
— Колька, здравствуй!
— Здравствуй, Володя. «Стоит улей. В нем пчелы. Пчелы в улей без меду, а из улья с медом», — загадал Зорин загадку.
— Школа! — закричал Володя, радуясь тому, что начинается привычная жизнь с товарищами, шутками, Колиными загадками, звонками, уроками…
Классы во дворе собрались отдельными группами; восьмиклассники кружком стояли под тополем, и оттуда, едва появились Володя и Коля, раздались трубные звуки и крики. Толя Русанов трубил, Кирилл Озеров бил кулаками по надутым щекам, все остальные хором пели:
— Новикову, Зорину — слава! Сла-а-а-а-ва!
— Вот как ты их музыкально развил. Они оперу сочинили, — сказал Коля Зорин.
Круг разомкнулся, впустил вновь пришедших и снова сомкнулся.
Все выросли за лето, почернели, отрастили чубы.
— Ребята, а хорошо, что начинаются занятия! — сказал Кирилл Озеров. — Мне уж отдыхать надоело.
— Хорошо-то хорошо, одно только плохо: уроки учить не хочется, — ответил Толя Русанов.
Вдруг он выпятил грудь, закинул вверх голову и, выбрасывая правую ногу вперед, петухом прошелся по кругу: