— Шествие академика Брагина!
Во двор вошел Юрий, огляделся и направился к тополю.
Рядом, то отставая, то забегая вперед, семенил Миша Лаптев.
— Академик и его адъютант! — крикнул Толя Русанов. — Сми-и-рр-на, ребята!
— У академиков адъютантов не бывает, — снисходительно засмеялся Юрий. — Попал пальцем в небо. Остряк!
— Брагин, расскажи о Москве! — послышалось со всех сторон, едва он вступил в круг ребят. — В музеях был? Высотные здания видел? Мавзолей? Третьяковку? Юрий, рассказывай!
— Наспех всего не расскажешь, — возразил Лаптев.
Но Юрий, как будто не слыша, отстранил его и занял место в центре.
— Видел! Все рассмотрел. А вы знаете, к какому я пришел заключению? — счастливый и ко всем расположенный, оживленно рассказывал Юрий. — Я пришел к заключению — через три года поступаю в Московский университет. К тому времени его как раз достроят на Ленинских горах. Там, в университете, у меня дядька работает. Я уже со многими профессорами знаком. И со студентами перезнакомился. Меня самого за студента там принимали. У меня столько в Москве друзей развелось… Я теперь там как дома.
— Физ-культ-ура! — заскучав от такого рассказа, во-весь голос крикнул Толя Русанов. — Физ-культ-ура-ура-ура!
— А у вас тут… все то же? — обиженно заметил Юрий.
В это время на школьное крыльцо вышел Андрей Андреевич.
— Здравствуйте, Андрей Андреевич! — хором закричал весь двор.
Андрей Андреевич стоял на крыльце и смеялся.
— И учителя прежние, — ни к кому не обращаясь, скучно протянул Брагин. — Ничего нового.
— Ну уж ты… знаешь что… заспесивился слишком! — рассердился Коля Зорин и, круто повернувшись, зашагал на зарядку.
Они сели с Володей за одну парту.
Едва ребята разместились, в класс вошел Андрей Андреевич.
Он встал за свой стол, улыбнулся, кивнул и, подняв обе руки к голове, знакомым медленным жестом провел от висков к затылку, приглаживая и без того прямые и ровно лежащие волосы.
— Программа наша — история Родины.
И в классе сразу стало тихо.
Так начался новый учебный год.
Оттого ли, что мальчики за лето повзрослели, или оттого, что первые встречи всегда немного стеснительны, или оттого, что Андрей Андреевич задал серьезный тон на весь день, уроки проходили в порядке.
Петр Леонидович влетел в класс, прижимая к боку журнал и отгородившись от ребят настороженным взглядом. Едва год начался, ему уже мерещились шалости, озорство, хулиганство. Доказывая теорему, он вдруг круто поворачивался от доски с куском мела в поднятой руке и подозрительно оглядывал класс, чтоб захватить врасплох нарушителей дисциплины. Но за партами было спокойно. Эта внимательная тишина удивила Петра Леонидовича, он ей не сразу доверился. Однако сегодня он чувствовал себя на уроке свободнее обычного: геометрические линии стройно ложились на доску, доказательства были остроумны и ясны. Учитель словно весь распрямился и, вернувшись с урока в учительскую, сообщил, что намерен организовать общешкольную математическую олимпиаду. Потом он глянул в окно и, увидев на дворе синий день, подивился тому, что не заметил утром солнца и неба. Потом, подсев к Андрею Андреевичу, Петр Леонидович сказал:
— Кажется, гм… ваш восьмой «Б»… ничего, налаживается.
И вновь зазвенели звонки. Ирина Федоровна принесла в класс букет красных астр.
— В женской школе ученицы встречают учителей цветами, а у нас — наоборот, — сказала она, положив астры на стол. — Желаю вам хорошо жить и работать.
Затем она прочитала длинную вступительную лекцию о русской литературе. Лекция была трудна, не очень понятна, но Ирина Федоровна читала ее с таким увлечением, что ребята молча высидели весь час.
— Вот так лекция! — изумлялся в перемену Толя Русанов. — Юрий, а ты говоришь — ничего нового. Читывали нам в седьмом классе такие лекции? Чудеса! Как в институте.
Удивительнее всего в этот день был урок Гликерии Павловны. Ее не ждали. Толя Русанов из самых верных источников разузнал, что Гликерия Павловна получила из-за болезни дополнительный отпуск и отправилась путешествовать по Волге.
— Последнего урока не будет! Собирайтесь домой, ребята! — уговаривал Толя, запихивая книги в портфель, как вдруг Гликерия Павловна явилась.
— Здравствуйте! — зашумел класс.
— Гликерия Павловна, разве вы не уехали?
— Гликерия Павловна! Нам в первый день учиться лень, мы просим вас не мучить нас!
И так уж сложились их отношения, что, пока учительница не застучала по столу линейкой, ребята, возбужденные веселым беспорядком, выкрикивали всё, что приходило им в голову, стараясь перекричать друг друга.
— Не шумите, а то уйду, — сказала Гликерия Павловна, дождавшись, когда наконец ученики угомонились. — Ну, ребята… Ох, ребятки!..
Она задумалась, опустив пухлые руки на классный журнал, но тут же встрепенулась:
— А где Горюнов? Горюнова не вижу. Куда он девался?
В классе снова поднялся шум:
— Гликерия Павловна, Горюнов с нами больше не учится!
— Женька стал речником!
— А зачем он вам, Гликерия Павловна?
— Гликерия Павловна, почему вы расстроились?
Ребята только теперь заметили в учительнице перемену — она была неспокойна.
— Уж как я на Горюнова надеялась! — со вздохом проговорила она, когда волна шума улеглась. — Жаль Горюнова. Какой был географ! Энциклопедист!
Учительница сокрушенно покачала головой, не находя, видимо, в классе никого, кто бы мог послужить ей опорой, и, стукнув для порядка линейкой и повысив голос, сказала:
— Ребята! С этого года у нас дело пойдет по-новому. Переходим с вами на новый метод. Но сначала я вам расскажу… — Гликерия Павловна обмахнулась платочком, помедлила и объявила: — Побывала я в путешествии, мальчики. Слушайте…
ДВА РЕШИТЕЛЬНЫХ ДНЯ В ЖИЗНИ ГЛИКЕРИИ ПАВЛОВНЫ
Лето для Гликерии Павловны сложилось неудачно. Рассчитывала провести отпуск вместе с мужем в тихой деревне, где по вечерам пахнет парным молоком и свежим сеном, и вдруг заболела и чуть не месяц пролежала в постели. Потом оказалось, что отпуск мужа откладывается, а ей врач рекомендовал для укрепления здоровья прокатиться по Волге. Как ни сопротивлялась Гликерия Павловна, совестясь путешествовать, когда муж остается работать, в один прекрасный день он принес билет на теплоход. Гликерия Павловна всплакнула, однако поехала. Первое время, равнодушная ко всему, она целыми днями вздыхала, сокрушаясь о том, как-то там бедный Иван Арсеньевич один, но затем очарование волжских берегов и новизна впечатлений ее захватили, и Гликерия Павловна с утра выходила на палубу, устраивалась на носу теплохода и не возвращалась в каюту до вечера. По сторонам лежал голубой, сверкающий в лучах солнца водный простор. Пронесется чайка над Волгой, ослепив белизной крыльев. Вдалеке тяжело плеснет рыба, и долго расходится кругами тихая вода, а теплоход все бежит вперед и вперед вдоль переменчивых берегов.
А все-таки на душе у Гликерии Павловны было не очень спокойно.
Смутное недовольство собой и своей жизнью не оставляло Гликерию Павловну. Сначала она отгоняла от себя неясную тревогу. Ей ли жаловаться на судьбу? Чего ей не хватает, в самом деле? Живи себе — радуйся, Но вместо того чтобы думать о радостях жизни, Гликерия Павловна все вспоминала то экзамены, то последний разговор с директором после экзаменов.
«Не обрадовали нас ваши ученики, Гликерия Павловна», — сказал директор.
«Подсчитайте пятерки! — запальчиво возразила она. — Не я одна им пятерок наставила. На экзамене инспектор сидел».
«Что нам свою работу пятерками мерить? Маловато для учителя. Настоящего, я разумею. Да и пятерка пятерке рознь».
В середине пути на теплоход сел военный. Гликерия Павловна проводила время в одиночестве, ни с кем не сближаясь, сидела себе в сторонке да смотрела на Волгу. Но этот военный, с капитанскими звездочками на погонах и с рассеченной шрамом верхней губой, сам подошел к ней — наверно, потому, что рядом было свободное место.
«Вот еще сосед!» — недовольно подумала Гликерия Павловна.
— Не в мой ли город едете? — спросил капитан. — И я туда. Там воевал. Оттуда и метина. — Он указал шрам на губе.
— Скажите пожалуйста! — ответила Гликерия Павловна, проникаясь участливым расположением к капитану.
Он был молод. У него было простое лицо, и Гликерия Павловна почувствовала себя с ним легко.
Они разговорились. Капитан тоже ехал в отпуск. Его маршрут лежал в другие края, но капитан делал порядочный крюк, чтобы побывать в городе, где воевал.
— Тянет. Святая земля.
Чем дальше слушала Гликерия Павловна капитана, тем сильнее царапала ей сердце смутная тревога.
— А я учительница, — сообщила Гликерия Павловна и подумала: вот плывут они мимо берегов родного Поволжья, а многое ли могла бы она о них рассказать капитану, вздумай он поподробнее ее расспросить?
Может быть, потому, что он был ее случайным и недолгим попутчиком, Гликерия Павловна неожиданно для себя подробным образом поведала ему всю свою жизнь.
Училась. Ни шатко, ни валко, так себе. Вроде и вспомнить годы учения нечем. Стала учительницей. Почему? Сама не знает. Так пришлось, куда еще податься? Что сама за партой выучила, то и ребятишкам на уроках выкладывает. Думалось, так и надо. Может, в других школах и так, а у нас подобрались учителя-особливцы. До седых волос дожили, а никак угомон их не возьмет.
— Особливцем-то, вы получаетесь, — сердито, как показалось Гликерии Павловне, возразил капитан. — Выдающаяся вы личность!
— Чем это я выдаюсь? — обиделась Гликерия Павловна, жалея, что открыла случайному Знакомому самое свое больное место — недоученность.
— Молодая еще, — укоризненно оглядывая ее расплывшуюся раньше времени фигуру и пышущее румянцем лицо, говорил капитан, — а покоя добиваетесь.
Вот как! Гликерия Павловна из себя вышла от гнева. Обмахиваясь платочком, она веско сообщила капитану, что не кто другой — доктора предписали ей свежий воздух, что здоровье не позволяет ей волноваться.