— Живи — не волнуйся, ох, скука! — сказал капитан.
«Ну и ступай от меня, дерзкий мальчишка!» — подумала Гликерия Павловна.
Он не уходил.
— Чем все-таки вы увлекаетесь? Какой смысл в вашей жизни? — допытывался он.
Гликерия Павловна не собиралась дальше с ним откровенничать. Не посвящать же первого встречного в заботы и радости своей личной жизни!
…В ее уютной, чистенькой комнатке на видном месте лежит «Книга о вкусной и здоровой пище». Стряпуха Гликерия Павловна на славу! Соседки бегают к ней под Новый год узнавать рецепты пирожного безе и орехового торта. Иван Арсеньевич обихожен…
Вот ее доблести! А призванье учительницы? Где оно?
«Вдруг спросит, какие у меня по географии книги? — вообразила Гликерия Павловна. — Напористый! Потребует: читай ему лекцию об экономике края. Учебника нет под рукой, справиться негде. Уходил бы, что ли, скорее!»
А он не уходил.
— У меня об учителях было идеальное представление, особенно если по книжкам да газетам судить, — словно поддразнивая ее, говорил капитан. — А вы уж очень обыкновенная личность. Сказались бы домашней хозяйкой, никто не осудит…
Определенно, он над ней издевался!
— На войне из солдат в капитаны выучивались, да еще и награды за боевые подвиги выслуживали, — продолжал он, намекая, как видно, на себя. — А вас послушать — прескучнейшее дело учительствовать. Кругозора вам не хватает, вот что! Идейной базы, — сказал он по-солдатски прямо, а сам поглядывал на нее с интересом. — Даю вам совет. Сходите. Потопайте по раскаленной и залитой кровью священной земле своими изнеженными ножками, и ваш убийственный покой навечно из характера выветрится. Что за жизнь, когда не охота ничего добиваться? Что за жизнь?! Подъема в вас нет, а ведь еще молодая!
Он взял ее за пухлый в ямочках локоть и уговаривал:
— Слезайте. Там воздух насквозь патриотизмом пропитан!
Гликерия Павловна настороженно от него отстранилась, на всякий случай сказав:
— Вы не думайте… я ведь замужем.
Он шлепнул ладонью по колену и с краской в лице чуть не на всю палубу крикнул:
— Вот ведь до чего обмещанилась!
После этого он с вызывающим видом приложил к фуражке два пальца:
— Прощайте, товарищ учительница, хоть и не похожи вы на учительницу! Желаю вам набираться здоровья.
Ничто не могло больше задеть Гликерию Павловну, как пожелание набираться здоровья! Значит, ни на что не способна, ничего за душой. Ну, капитан! Ну и ну! Наговорил с три короба, разобидел и след простыл.
А ты сиди на палубе, дыши свежим воздухом!
Вдруг Гликерия Павловна почувствовала, что у нее нет никакого желания продолжать оздоровительную поездку на теплоходе по Волге. Первое сентября на носу, а она прохлаждается.
«Врете вы, что я человек успокоенный, от слова „покойник“! — гневно спорила она с капитаном. — Ему, видите ли, идеальными учителя представлялись, разочаровался он в них, оттого что я, по простоте, сомнениями с ним поделилась. А с кем поделиться! От Ивана Арсеньевича одно слышишь: не порти, душенька, нервы. В учительской не каждому откроешься: стыдно. Нет, надо капитану доказать! Нет, так оставить нельзя! Мещанкой обозвал, слыхали? А я почем знаю, с какой он целью ведет агитацию, человек незнакомый, напористый… Разочаровался, а я виновата? Ну уж нет!»
И кто бы поверил, что Гликерия Павловна, совершавшая первое путешествие за всю свою жизнь, добрейшая Гликерия Павловна, которая в свои тридцать пять лет страдала одышкой, ревматизмом и до последнего дня из-за недугов, но главным образом из-за лености характера не утруждала головы большими раздумьями, — кто бы поверил, что, расставшись с капитаном, она покусала каемку платочка, повздыхала и, уложив вещи в чемодан, взяла и сошла с теплохода! Возможно, она вернулась бы в свою каюту раньше, чем теплоход отчалит от пристани, если бы, поднявшись на набережную, вдоль которой качались на ветру молодые, гибкие тополя, почти тут же не встретила капитана.
Он курил и, щуря от солнца глаза, смотрел на Волгу — там, против набережной, лежал песчаный остров.
— Здесь мы высадились осенью и переправились через Волгу, — заговорил он, почти не взглянув на нее. — По Волге шло «сало». Была ночь. Они освещали нас ракетами и обстреливали.
Гликерия Павловна молчала. Вдруг она перестала сердиться на капитана, чувствуя какую-то перед ним робость.
— А вы решили остаться? — словно сейчас только догадался капитан, — Не ждал такой прыти! Давайте ваш чемоданчик. Сдадим на хранение.
Они оставили чемоданы в гостинице, где капитан с трудом и криком добился для них обоих на одну ночь пристанища.
— Поведу вас к дому Павлова, — сказал он.
…Это был обыкновенный, восстановленный после войны дом, в котором сейчас жили, люди; на окнах стояли цветы.
Гликерия Павловна увидела выщербленную пулями стену и надпись: «Этот дом отстоял гвардии сержант Яков Федотович Павлов». Холодок пробежал у нее по спине. Она обошла дом и на другой стене прочитала новую надпись: «Здесь стояли насмерть гвардейцы за Родину!»
— И вы здесь сражались? — несмело спросила Гликерия Павловна.
— Нет, — ответил капитан.
Гликерия Павловна заметила — шрам на его верхней губе побелел и резко выделялся на темном загаре лица.
— Идемте! — приказал он и повел Гликерию Павловну дальше.
Было так знойно, что даже с Волги, загороженной у берега дебаркадерами и судами, не веяло прохладой. Пот ручьями стекал по лицу бедной Гликерии Павловны; она, запыхавшись, семенила ногами, боясь отстать от капитана, крупно шагавшего впереди.
— Поедем на Мамаев курган. — Капитан бросил взгляд на Гликерию Павловну, увидел ее пунцово-красное, обожженное солнцем лицо в грязных подтеках пота, прилипшие к вискам пряди волос, полуоткрытый от усталости рот и решил: — Но сначала отдохнем, пожалуй…
Наконец-то он ее пожалел!
Они пришли в кафе. Гликерия Павловна отдохнула, напилась ячменного кофе и воды с сиропом и решительно заявила:
— Я готова. Идемте!
— А ведь я испугался, когда на набережной увидел вас с чемоданом, — признался он.
— Сам подбил, да и струсил! — упрекнула она. Он все больше нравился Гликерии Павловне. Кажется, он не презирает теперь ее за отсталость.
К Мамаеву кургану поехали на такси. Машина, пересекая одну за другой улицы, вылетела на просторное, прямое шоссе и понеслась мимо школ, пустырей, строек, одетых в леса, мимо обнесенных заборами свалок битого камня и щебня, мимо белых домиков с золотыми подсолнечниками у окон.
У переезда через железнодорожную линию машина остановилась. Там, за линией железной дороги, позади города, стоял Мамаев курган. Склоны его были широки и пологи и поросли кустиками колючей степной травы.
Вечерело. Пахло полынью.
— Поглядите, — сказал капитан, подбирая с земли небольшой кусочек заржавленной стали. — Осколок снаряда.
Гликерия Павловна и сама теперь видела такие осколки, валявшиеся по бокам узкой тропинки, которой они поднимались наверх.
— Степь была ими усыпана сплошь, — продолжал капитан. — Убирают, а начисто никак не убрать.
И вот они поднялись на Мамаев курган. Курган был просторен, пуст, открыт ветрам. Вечернее небо широко раскинулось над ним.
Гликерия Павловна шла следом за капитаном, минуя глубокие песчаные ямы. Их было много, этих ям; над некоторыми рос негустой, низкий кустарник с посеревшими от пыли листьями.
— Воронки от бомб, — сказал капитан.
Снова зябкая дрожь пробежала по спине Гликерии Павловны. «Здесь насмерть стояли гвардейцы…»
Она оглянулась. Кругом голая степь. Солнце зашло. Позади кургана небо горело багряно-красным заревом.
А на востоке далеко растянулся переливающийся вечерними огнями город. Трубы заводов поднимались к небу, как зажженные свечи. Подернутая сизым туманом Волга огибала город, обнимала его.
— Дальше, дальше! — торопил капитан.
Они перелезали через рвы, перепрыгивали овражки, полузасыпанные траншеи, огибали воронки; иногда капитан останавливался и глядел по сторонам, словно что-то припоминая, и наконец вывел Гликерию Павловну к обрывистому склону, откуда город был еще виднее и ближе, и здесь, остановившись над неглубокой впадиной, сказал:
— Смотрите!
— Что? — не поняла Гликерия Павловна.
— Мой окоп.
Небо темнело. Со стороны степи, из-за кургана, повеял ветер. Крепче запахло полынью.
Капитан нагнулся и насыпал в платок горсть рыжеватой песчаной земли из окопа.
— Когда лежал здесь, думал: буду жив, хоть с края света приеду за ней. Через семь лет собрался. Сыну передам… А вы что делаете?
Гликерия Павловна вынула из сумки свой грязный от пыли платочек и тоже завязала в него горсть земли, с Мамаева кургана:
— Ребятам покажу.
Они возвращались домой почти ночью. Тьма по-южному, внезапно и быстро, завесила дорогу и степь. Гликерия Павловна спотыкалась от усталости. Насыпавшийся в туфли песок нестерпимо жег ноги. Горло пересохло от пыли. Мучила жажда. Она насилу доплелась до койки в гостинице, едва закрыла глаза — багровый пожар заката, степь, просторный и печальный курган, изрытая земля, окопчик на склоне предстали перед ней, и она подумала: «Прожила бы и не видела, разве можно?»
…Гликерия Павловна любила поспать, поэтому, когда утром соседка по койке пыталась ее разбудить, она, натянув на голову простыню, отвернулась к стене, собираясь подремать еще часик.
— Вас военный спрашивает, — сказала соседка.
— Где он? Батюшки! — испугалась Гликерия Павловна. — Милая! Голубушка! Бегите за ним! Остановите!
После вчерашних походов у нее распухли ноги, ломило спину и плечи, и будь она дома, лежала бы без сил на диване, а сейчас с такой живостью собралась, что сама себе удивилась.
— Идемте скорей! — приказал капитан.
Она уже привыкла к тому, что он тороплив и безжалостно к ней невнимателен.
— Слышали? — говорил капитан, почти бегом спускаясь к реке. — Здесь будет строиться гидроэлектростанция. Постановление правительства.