Елизавета Гавриловна была и несчастна и счастлива. Несчастна потому, что убедилась в том, как Юрий неправ. Счастлива потому, что в ее собственную жизнь внезапно и сильно вошла дружба.
То, что Марфина была только домашней хозяйкой, как и она, была только матерью, как и она, знала те же горести и заботы, их сразу сблизило. Но вокруг Елизаветы Гавриловны с каждым годом теснее сдвигались четыре стены ее дома. Все по-другому было у Марфиной — семья, дом, живые интересы!
Елизавета Гавриловна никогда никому не рассказывала о себе. Она сама не понимала, почему вдруг доверилась Марфиной.
Может быть, все так и кончилось бы этой вспышкой откровенности и дело не дошло бы до дружбы, не скажи Марфина прямо: «Вы виноваты. Разве можно не заставить себя быть твердой, когда управляешь семьей? Выпусти шофер руль из рук — машина разбита».
Потом пришли эти мальчики. Елизавета Гавриловна никогда их не видела у себя в доме. Почему Юрий дружит с одним Мишей Лаптевым, неясным, уклончивым, слишком уж вкрадчивым, услужливым своим одноклассником?
Миша всех критикует — ребят, учителей, школу. Юрий поддакивает, а Миша еще больше насмешничает.
«Да, выпустила я из рук руль».
Елизавета Гавриловна окончательно убедилась в этом, когда узнала Володю. Идя сюда, она не любила его, не могла она любить этого школьника, из-за которого Юрий был сегодня несчастлив. Елизавета Гавриловна неприязненно изучала Володю. Он был не очень речист. Он не сумел даже толком объяснить, из-за чего началась ссора в Медвежьем овраге, хмурил брови, охрипшим голосом отвечал на вопросы — да или нет. На лбу его выступили мелкие капельки пота. Он был нелепо стыдлив.
Но председатель родительского комитета так умно задавала вопросы, что в конце концов все прояснилось.
Все дело в уязвленном самолюбии Юрия. Этот тщеславный мальчишка никак не может свыкнуться с мыслью, что его не избрали комсоргом. Как могли без него обойтись?!
Ну конечно, Елизавета Гавриловна вспомнила Мишины смешки, обрывки разговоров: «Погоди, они еще поклонятся тебе, когда завалят работу».
Вот и это она упустила!
— Юрий был хорошим комсоргом? — спросила Марфина.
— Ни плохим, ни хорошим. Средним, — густо краснея, ответил Володя. — Но у нас тогда не было бюро, — поспешно добавил он. — Наверно, Юрию без бюро было трудно.
— Как ты думаешь, кончится ваша вражда?
Володя нахмурился.
— Не знаю. Мне не хочется с ним дружить. У нас с несправедливыми ребятами никто не любит дружить, — сказал он помолчав.
— А деловые отношения мы будем с Юрием поддерживать, — вмешался Кирилл.
— Будем, — кивнул Володя.
Мальчики ушли. Елизавета Гавриловна встала, тоже собираясь уйти, хрустнула пальцами и опять опустилась в кресло.
Несколько раз в этот вечер Марфина вспоминала, что дома ждут дети, дела, неприготовленный ужин, недочитанная книга, но то, что на ее глазах происходило с матерью Юрия Брагина, было важнее, и она не спешила уходить.
— Почему-то существует странный предрассудок, что мать может воспитывать детей не учась, как птица не учится петь, — осторожно начала Анастасия Вадимовна.
— У меня нет такого предрассудка. Я не знаю, чему, где учиться, — грустно ответила Брагина.
«Ах, вот что! Он ей ничего не сказал, — догадалась Анастасия Вадимовна, вспомнив, как Василий Петрович жаловался, что его жена — нелюдимка. — Если так, я помогу вам исправить ее характер, Василий Петрович»., — усмехнулась в душе Анастасия Вадимовна.
Елизавета Гавриловна уходила из школы в смятении, полная печальных и радостных мыслей и планов. Почему она не догадалась прийти в школу раньше? Впрочем, неизвестно, произошла ли бы в ней перемена, если бы она не встретилась с Марфиной.
Прелесть эта Марфина! Елизавете Гавриловне все нравилось в — ней: внешность, мелодичный голос, а главное — прямота и ясность характера. Вот не утаила же она от Елизаветы Гавриловны, что ей тоже бывает трудно с детьми: Шурик непослушен, беспечен, Ольга не всегда откровенна.
— Моя Ольга дружила с Володей, — рассказывала Елизавете Гавриловне Марфина. — Дружба порвалась. Что-то очень опечалило Ольгу, но что — об этом мне она не хочет сказать.
Я не допытываюсь.
— Но почему? Но как же?..
— Я знаю, мои дети плохого не сделают. Я верю им, — ответила Марфина.
Вот как! Если веришь, не всегда надо допытываться, почему сын молчит?..
Елизавета Гавриловна несла домой книгу.
— Это вам нужно прочесть в первую очередь, — сказала Марфина, разыскав небольшой томик в директорском книжном шкафу.
«Макаренко. „Беседы с родителями“». Название удивило Елизавету Гавриловну.
— Есть учителя для родителей?
— Есть и университет для родителей, — смеясь, ответила Марфина.
Елизавета Гавриловна до ночи бродила по улицам. Какая радость, что она встретилась с Марфиной, что Марфиной нужна помощница! Сколько важного дела! Они бьются — университет налаживают, а она-то дома посиживает, да в окошко поглядывает, да перебирает невеселые мысли!
Елизавета Гавриловна такие большие надежды возлагала ка этот университет для родителей, что теперь и разлад с Юрием ей казался не страшным. Научат. Помогут.
Стали гаснуть огни, когда она вернулась домой.
Нельзя сказать, что Елизавета Гавриловна твердо знала, как следует поступить сейчас с Юрием. Она решила педагогический разговор отложить до тех пор, пока прочитает Макаренко. Если Юрий не спит, она поговорит с ним просто, как человек с человеком.
Юрий не спал. Очевидно, он ее дожидался.
— Где ты была?
— В школе! — таким счастливым тоном ответила Елизавета Гавриловна, что Юрий удивленно насторожился, соображая, что могло привести его мать в необычное для нее оживление. Что такое ее обрадовало там? — Садись. Расскажу, — позвала Елизавета Гавриловна, указывая Юрию место рядом с собой на диване.
Юрий сел поодаль и с небрежной усмешкой спросил:
— Ну, что ты узнала?
— Все, — ответила мать. — Погоди, погоди, — заторопилась она, увидев нахмуренные брови Юрия. — Я сначала скажу, с каким прекрасным человеком познакомилась! Я сначала…
Был поздний час. Елизавета Гавриловна забыла о часе.
Так хотелось ей кому-нибудь рассказать о сегодняшней встрече, своих мыслях и планах! Елизавета Гавриловна все рассказала Юрию.
— И школа мне ваша понравилась, — с улыбкой говорила она. — Если все у вас там такие умные, как те люди, кого я увидела…
— Кого? — быстро спросил Юрий.
Елизавета Гавриловна вдруг замолчала.
— Володьку видела? — понял Юрий.
— Видела.
— Наябедничал? Ясно!
— Он хороший, вот что я тебе скажу, — твердо ответила Елизавета Гавриловна. — И товарищи у него верные. Ты почему людей хороших сторонишься?
— Очень мне нужны твои «хорошие» люди! — дернул Юрий плечами и отвернулся, стараясь не встретиться с матерью взглядом.
— Комсомолец! — с упреком сказала она.
— Все равно не пойду больше в школу! — недобро блеснув глазами, тихо проговорил Юрий. — Они меня освистали? Не пойду!
«Ну-ка, Макаренко, что мне теперь делать?» — подумала Елизавета Гавриловна.
Юрий сидел, опустив глаза в пол. Лицо его вытянулось, губы плотно сомкнулись. Он не уходил — ждал, что мать ответит. Может быть, в глубине души он хотел, чтобы его уговаривали.
Елизавета Гавриловна не знала, о чем Макаренко беседует с родителями в этой книге, которую дали ей в школе. Но уговаривать она не могла. Все в ней противилось. Уж наверное, Макаренко не учит матерей хитрить с сыновьями!
— Знаешь что, Юрий: свист тебе поделом, — сказала Елизавета Гавриловна. — А что до школы… Я сама проучилась всего семь лет. Теперь вот собираюсь доучиваться. Решай своим умом. Да не ошибись, хорошенько обдумай.
Юрий молчал. Что-то новое было сегодня в матери, и что-то в ней подчиняло его.
— Ну, иди! — отослала Елизавета Гавриловна Юрия, постелила постель и легла.
Она закрыла глаза, хотела уснуть, но впечатления дня обступили ее с такой силой, что сон отлетел.
Она заснула только под утро.
На дворе был день, когда ее разбудила тишина. Елизавета Гавриловна поднялась на локте, прислушалась. Дверь к Юрию открыта. Она накинула на плечи халат и босиком, на цыпочках вошла в комнату. Постель Юрия смята, пуста. Где Юрий? На столе белела записка.
А он, мятежный, просит бури,
Как будто в бурях есть покой…
— прочитала Елизавета Гавриловна.
— Егорушка! — грустно улыбнулась она. — Егорушка!..
Стоя с запиской в руке, Елизавета Гавриловна повторяла это почти забытое в их доме имя, с которым связана память о детстве Юрия, сказках, смехе, синяках на лбу и коленках, капризах и ласках, — и, казалось матери, оно приближает к ней сына.
ИДЕЯ ЕКАТЕРИНЫ МИХАЙЛОВНЫ
Как раньше Володя возвращался из школы с Женькой Горюновым, готовым всю дорогу пересказывать только что прочитанную книгу или обсуждать свои будущие путешествия, так теперь они шли домой с Колей Зориным.
Коля Зорин все крепче привязывался к Володе, сам не замечая, как Володины интересы постепенно становятся его интересами. Володя слушал музыкальные передачи, и Коля пристрастился к музыке. Володя похвалит книгу, и Коля принимается ее читать.
Пожалуй, и Володя считал теперь Колю Зорина своим лучшим другом, хотя Коля мало говорил, не умел шутить и редко смеялся.
Это была спокойная, ровная дружба, не похожая на ту, что когда-то связывала его с Женькой Горюновым. Там были споры и шалости, размолвки, примирения, снова размолвки и разговоры, разговоры… Нет, Женьку Володя не мог позабыть.
В этот день, когда они подошли к скверу возле Володиного дома, со скамейки им навстречу встал Горюнов. Он был в черной шинели речника, перетянутой широким ремнем, в матросской бескозырке с лентами. Он отдал им честь. Володя с Колей, пораженные выправкой и щегольским видом Женьки, несколько секунд молча его рассматривали.
— А я вас дожидался здесь, — сказал Женька. — Ну, докладывайте, как ваша сухопутная жизнь? Володя, ты так и не ушел в музыкальное? Колька, ты первого места по боксу добился? А Гликерия Павловна в восьмом классе учит?