Он их засыпал вопросами, а потом принялся рассказывать сам:
— Кончим «речное», как раз реконструируют Волгу. На теплоходе обычного типа внизу тогда не пройдешь, особенно если поднимется буря. Говорят, после реконструкции на воду спустят морские теплоходики. Тогда заживем! А я здорово натренировался за лето. Все испытал. Один раз на Рыбинском море шторм захватил. Волна — выше палубы. Того и гляди, теплоход в щепу разнесет. У нас чуть было ветром не сорвало спасательную шлюпку. Надо закрепить снасть, а волна с ног сбивает, так и хлещет. Тьма, холод! Капитан говорит: «Горюнов, закрепляй. Выручай, говорит, Горюнов!» Что вы думаете? Выручил.
Женька припомнил еще несколько случаев, когда ему пришлось проявить необыкновенные смелость и выдержку. Володя и Коля были прямо-таки оглушены удивительными приключениями смельчака Горюнова.
— А недавно повезло мне, ребята: достал одну книгу, — говорил Горюнов. — Вот это книга так книга! О великом ученом Сапожникове, расшифровавшем белые пятна в горной системе Алтая. Ну и книга!
Он сидел на скамейке между Володей и Колей, их друг Женька, и теперь, позабыв о своем молодечестве, рассказывал об исследованиях великого ученого Сапожникова, который взбирался на горные вершины Алтая, пересекал ледники, леса, шумные реки, пробираясь туда, где до него не ступала нога человека.
— Ну вот! — вздохнул Женя. — А вы не читали. Эх, вы! Сходите в городскую библиотеку, там самые редкие книги достанешь. А то, ребята, советую я вам прочитать об открытиях знаменитого путешественника Егора Петровича Ковалевского. Ковалевского знаете? Того, который исколесил всю Европу, Азию, Африку. Ребята, не ожидал я от вас, чтоб о Ковалевском не слышать! Он, Ковалевский, в глубине Африки открыл одну речку и назвал ее по-русскому, Невкой. Это вы знали?
Нет, Володя и Коля не знали, что в Африке течет Невка.
— Пора уходить, — сказал Женя, продолжая с задумчивым видом сидеть на скамейке между товарищами.
День тихо клонился к закату. Над городом летел самолет. Мальчики молча следили за ним, пока он не скрылся.
— На чем сидишь, когда несешься в тумане неба голубом? — загадал Коля Зорин загадку.
— Пора уходить, — с сожалением повторил Горюнов и встал.
Он отдал честь, стукнул каблуками и, повернувшись кругом, пошел прочь, выпячивая грудь и высоко вскинув голову.
«Как хочется почитать! — думал Володя, возвратившись после встречи с Женькой домой. — Сколько уж времени не читал! А как хочется! Молодец Женька! Все успевает. Почему я раньше смотрел на Женьку несерьезно? Вон у него какой твердый оказался характер! Он постоянный, а я непостоянный. Он задумал поступить в речной техникум — и поступил. Я уверен, что Женька в конце концов и путешественником станет. А я не стал музыкантом. Кем я буду? Не знаю…»
Он подошел к книжной полке. Книжная полка была самым красивым предметом в их доме. С тех пор как отец, потеснив платяной шкафчик в угол, поставил ее в своей комнате, все преобразилось. В доме стало торжественнее, книги строго, молча стоят и, кажется, думают. Самый вид книг доставлял Володе радость. Что читать? Разбегаются глаза. Он наугад взял одну, в светлом простеньком переплете. Тургенев — «Дворянское гнездо». Володя порядком перечитал за свою жизнь, но эта книга попадается ему впервые.
Он наспех поел, разулся и забрался с ногами в угол дивана. Хорошо! Уютно! Жаль, что нет папы. Должно быть, отец опять поздно вернется с завода. В цехе отвели специальный станок — отец с Екатериной Михайловной ставят на нем опыты дальнейшей механизации сборки шины. Последние дни они работают, почти не выходя из цеха. А Володя сидит здесь один и читает о далекой, странной жизни, в которой совсем нет труда и такое хрупкое, неверное счастье.
Этот роман его захватил. Вначале он мог показаться скучным Володе, если бы с первых же глав не началась речь о музыке. Что-то всколыхнулось на сердце, едва в повесть вошел хмурый, желчный старик музыкант. С этой секунды все в ней стало значительным. Все сложнее развертывались судьбы людей. Володя следил за ними с такой силой участия, что его охватывали то беспокойство, то радость.
То, о чем он читал, давно перестало быть вымыслом, все было правдой. Впечатление от этих людей было так живо и сильно, что их покорность несчастью возмутила Володю.
Нет, они должны были поступить по-другому. Кому они принесли себя в жертву? Зачем?
Володя не заметил, как за чтением пронеслось три часа.
Вскоре вернулся отец. Володя услышал из прихожей тот его особенный, веселый голос, по которому всегда узнавал: сейчас отцу хорошо.
— Извините, Екатерина Михайловна! Давайте пальтишко повешу. Пожалуйте в комнату…
Не так уж много прошло времени с того вечера, когда Володя впервые увидел Екатерину Михайловну, но что-то разительно в ней изменилось. Она стала проще, открытее; может быть, потому, что привыкла к их дому, к отцу и к его неловкой заботливости.
— Садитесь, Екатерина Михайловна! Располагайтесь поудобнее. Сюда, на диван…
— Как живешь, Володя? — спросила Екатерина Михайловна, беря с дивана раскрытую книгу и перелистывая страницы. — «Дворянское гнездо»? Это ты читаешь? Тебе нравится Лиза? — Она отложила Тургенева и еще раз спросила: — Как живешь?
— Живем в основном правильно, — ответил за Володю отец. — Вот только на земном шаре неспокойно, Екатерина Михайловна.
Он закурил папиросу, сломал спичку и бросил.
— Да, — промолвила Екатерина Михайловна, медленно отводя рукой со лба челку.
Она посидела молча, поднялась и сказала:
— Давайте работать.
— Давайте, — с охотой согласился отец.
Володя любил, когда приходила Екатерина Михайловна.
Что-то новое вместе с ней входило в их дом. Отец улыбался незнакомой Володе улыбкой и хорошо молодел.
«Счастливый ли папа? — подумал Володя, закрывшись в бабушкиной комнате и вытаскивая из сумки учебники. — Если бы с папой случилось то, что с Лаврецким?» — еще страннее задал он себе вопрос.
И почему-то вспомнилась Ольга. Впрочем, Володя часто о ней думал. Ему представился потемневший перед грозой сад. Умолкли птицы. Не шелохнется ветка. Все затихло. Все ждет. Вдруг небо вспыхнуло, и изогнутый огненный меч со страшной силой ударил прямо в притаившийся сад. И черное небо, и земля, и маленький дом Марфиных содрогнулись от треска. Молнии полосовали небо от края до края. Деревья, как пьяные, зашатались от ветра. Хлынул ливень.
Володя оглянулся на Ольгу:
«Боишься?»
«Я? Никогда! Ничего!» — сказала Ольга, распахнула дверь и шагнула в сад.
Там клубящееся черное небо вспыхивало, гасло и непрерывно гремело. Гремел ливень, падая холодной стеной. По дорожке, пенясь, бежал мутный поток.
«Что ты делаешь, Ольга? — закричал Володя, выходя вслед за ней в сад. Она была вся уже мокрая, вода струями бежала по ее щекам. — Зачем ты, Ольга?»
«Не хочу ничего бояться!» — сказала Ольга дерзко.
Небо снова яростно взорвалось, выбросив сноп огненных стрел, в глубине сада беззвучно раскололась старая береза и повалилась на землю…
Потом Володя вспомнил солнечный день, путешествие в Белую бухту и ярко-зеленую рощу на холме, где он застал Ольгу среди колокольчиков и удивился — такие синие и тихие были у нее тогда глаза.
Он мог вспоминать и вспоминать. Жалко, что все это кончилось…
Поздно вечером Екатерина Михайловна, надевая на ходу шляпу, заглянула к Володе. Отец внес за ней пальто.
— Ты, говорят, хорошо учишься, Володя? — сказала она.
— Он у меня и в комсомоле работает, — ответил отец. — Секретарем бюро выбран. Общественный деятель.
Отец дружелюбно улыбнулся Володе. Должно быть, ему хотелось представить Володю перед Екатериной Михайловной в самом привлекательном свете.
— Он у меня, Екатерина Михайловна, тих, а на работу лих.
— Папа! — смутился Володя. — Наше бюро ничего пока хорошего не сделало. Никаких лихих дел.
— Не годится, товарищ секретарь! — погрозил отец пальцем. — Плохое начало — и дело стало, назад помчало. А с тебя первый спрос.
Екатерина Михайловна застегнула пальто, поправила шляпу, шарфик на шее, но медлила уходить.
— Идея? — догадался отец.
— Не знаю, — колебалась Екатерина Михайловна. — Впрочем, да. Володя, ведь я тоже секретарь комсомольского бюро у нас в цеху. Мы с тобой товарищи по работе. А знаешь что… приходи к нам в сборочный цех. Надо тебе наших комсомольцев увидеть.
— Вот и начало, Владимир! — сказал отец.
Он закрыл за Екатериной Михайловной дверь и вернулся к Володе. Володя готовил урок. Павел Афанасьевич молча стоял у стола, курил и, глядя через плечо сына в тетрадку, следил за алгебраическими вычислениями.
Володя поднял голову:
— Опять забеспокоился, хорошо ли учусь?
— Нет. Спокоен.
— Значит, думаешь, — улыбнулся Володя. — О чем?
— О том, что хорошее дело нынче нам подсказали, — ответил Павел Афанасьевич. — Давно пора, Новиков, твоему сыну в цеху побывать.
ВАХТА МИРА
Приглашая Володю в цех, чтобы познакомить его с комсомольцами, Екатерина Михайловна подумала прежде всего о молодежном комплекте Грачева и, конечно, о Пете Брунове.
После испытания механической скалки Брунов стал известен всем сменам огромного сборочного цеха. Вскоре его узнал весь завод.
В августе Петя вернулся из отпуска.
В первый же вечер приезда, забросив чемодан и мешок с деревенскими гостинцами в общежитие, Петя сразу пошел на завод. И, едва вступил в цех, где безостановочно стучали станки, плыли конвейеры, бежали, тренькая, электрокары, едва услышал шум цеха, увидел людей и всю привычную обстановку завода, почувствовал, как соскучился о работе, товарищах и заводской жизни.
Он хорошо отдохнул и был полон сил.
Работала как раз его смена.
Петя долго стоял у своего станка, по-новому к нему приглядываясь. Его так и подмывало скорее начать работу. Какие-то очень простые и в то же время важные мысли о работе приходили ему в голову. Например, Петя понял, что полуфабрикаты для сборки подаются неверно, и представил, как нужно их раскладывать, чтобы сэкономить время сборщика. Сейчас, со стороны, он видел все свои движения у станка и по-новому их рассчитал. Пете казалось: он готов работать обдуманнее прежнего.