Вдруг над головами ребят, в репродукторе, заговорил густой, сильный голос:
— Товарищи рабочие, инженеры и служащие! В Москве открывается Конференция защитников мира. Мы посылаем на Конференцию нашего лучшего сборщика Петра Брунова и наказываем своему делегату заявить на Московской конференции наше твердое слово: «Мы за мир! Мы сумеем постоять за нашу мирную жизнь!»
Эхо гулко, повторило под сводами: «…жизнь…»
ВОСЬМОЙ «БОЕВОЙ» ДЕЙСТВУЕТ
«Петя Брунов — делегат на Конференцию защитников мира! Петя Брунов — новатор, передовик производства, а какой простой, самый обыкновенный на вид человек, и какой веселый, хороший! Вот на кого мне хочется быть похожим! Но я совсем на него не похож, — так думал Володя, вернувшись в этот день с завода домой. — Правда, мне четырнадцать с половиной лет, а Пете двадцать три года. Может быть, за восемь с половиной лет я тоже добьюсь чего-нибудь путного. Но, с другой стороны, Петя учится на втором курсе техникума, а я в восьмом классе. Если сравнивать с точки зрения учебы, разница между нами всего один год… А как мне нравится у них в коллективном комплекте! — вспомнил Володя и улыбнулся. — И как интересно у них! Выдумал Петя простую вещичку — соединил лопатку и шило, а минутка осталась в запасе. Значит, за смену тридцать минут! Вот вам и простая вещичка! А что, если…»
Володя вскочил., как будто надо сейчас же бежать в школу. Но было восемь часов вечера, никуда не надо бежать. Володя подошел к окну. Осенний дождь барабанил в окно, по стеклу змеились тоненькие струйки воды. Против окна под фонарем маслянисто блестела черная лужа. Ни человека на улице!
«Как жаль, что папы нет дома! Как надо поговорить! К кому бы пойти? К Зорину или к Кириллу? Идея! Пойду сначала к Андрею Андреевичу!»
Володя оделся и вышел из дому. Дождь припустил еще злее и, словно прутьями, косо хлестал его по лицу, Второпях Володя шагнул с крыльца прямо в лужу и зачерпнул полный ботинок холодной воды. Улицы пусты. Весь город пуст. Если бы не огни в окнах да далекое звяканье трамваев, можно вообразить, что идешь по какому-то заколдованному царству, где нет никого — сверху, снизу, со всех сторон только вода, вода…
«Не вернуться ли? — подумал Володя. Впрочем, он колебался лишь одну секунду. — Хоть потоп — пойду все равно!»
Дверь открыл сам Андрей Андреевич.
— Ты что? Что такое? — воскликнул он, отступая назад. Что случилось, Володя? Зачем ты пришел? Не заболел ли отец? Да отвечай, что случилось?
— Ничего, — ответил Володя, переступая с ноги на ногу и в смущении глядя на пол, где в одно мгновение натекла лужа воды. — Пол вам испачкал…
— Пустяки! Ты зачем в такой ливень явился, удивительный ты человек?
— Пришел посоветоваться.
— Что-о? По-со-ве-то-ваться?
Андрей Андреевич расхохотался, как умел хохотать только он, — раскатисто, до слез на глазах.
— Что ты, Андрей? — выглянула из комнаты Варвара Степановна.
— Ты погляди на него, Варенька! Полюбуйся на этого чудака! За советом явился. Выбрал времечко! Да что же, ты до завтра переждать не мог? Варенька, чайком бы его напоить.
Володя сидел за столом и пил чай с клубничным вареньем. В ботинке, когда он нажимал ступней на подошву, чавкала вода. Проволглая рубашка холодила спину. Но Володя не жалел, что пришел к Андрею Андреевичу. Андрей Андреевич понял с полуслова, зачем он пришел.
— Андрей Андреевич, а как они дружно живут в своем комплекте! Очень интересно у них на заводе. Поработать бы на каком-нибудь станке!
Андрей Андреевич с улыбкой смотрел на оживленное лицо Володи и думал: «Какая радость видеть и знать, что вы растете! Самая большая радость учителя!» Неожиданно он вспомнил споры, которые не раз возникали в учительской. Вправе ли учитель иметь любимых учеников?
«Хорошо, — усмехнулся Андрей Андреевич, мысленно продолжая сейчас этот спор, — вы говорите: нельзя. Вы говорите, учитель должен относиться ко всем ученикам одинаково. Держаться со всеми одинаково — да. Но любить? А не равнодушие ли это — одинаковое ко всем отношение, товарищи? Любимый ученик — это тот, в ком с особенной силой находят ответ твои лучшие мысли и чувства, ты для него сам становишься умнее и выше и знаешь: каждое твое слово, как зерно, упадет на благодарную почву, взойдет и созреет…»
Володя Новиков. Что в этом мальчике? Но не будь его, класс для Андрея Андреевича стал бы беднее.
Между тем Володя вдруг замолчал. Андрей Андреевич увидал в его лице то выражение смущенности, по которому догадался, что сейчас-то и откроется самое главное.
— Андрей Андреевич! — чуть нахмурив брови, сказал Володя. — У нас из рационализации получился один смех, одни неприятности. Стыдно Петру Леонидовичу в глаза посмотреть…
— Кстати о Петре Леонидовиче, — осторожно прервал Андрей Андреевич. — Как ты к нему относишься, дружок?
— Петр Леонидович — замечательный учитель! — с горячностью отозвался Володя. — Он сердитый и нервный, но, если бы Петр Леонидович был мастером на заводе, его там окружили бы почетом. На учение к хорошему мастеру просятся все новички. А мы… Андрей Андреевич, знаете, что я предлагаю? Введем в нашем классе настоящую рационализацию!
Андрей Андреевич встал и не спеша прошелся по комнате.
«Не верит», — понял Володя.
— Дисциплина — вот наша рационализация, — сказал Андрей Андреевич. — А ты что придумал? — спросил он, обернувшись к Володе.
— Я придумал объявить борьбу за минуты.
Прошел не один день, пока комсомольское бюро обсудило этот вопрос, пока Володя, Коля и Кирилл провели в классе агитацию, «обрабатывая» в отдельности каждого, особенно таких болтунов, как Толя Русанов и Гарик Власов.
Наконец на классном собрании решено было объявить борьбу за минуты.
Больше всего Володя боялся насмешек Юрия Брагина.
Но Юрий молчал. Правда, Андрей Андреевич во время собрания прохаживался между рядами парт и раза два подолгу стоял возле Юрия.
Юрий слушал речи ребят с надменным и скучным лицом.
Остальным не было скучно. Гарик Власов вышел к столу и сообщил ребятам, что заинтересован борьбой:
— Если я выгадаю себе лишнее время, буду два часа в день читать приключенческие романы. Потом поступлю в кружок юных водителей.
— Подрасти сначала, чтобы из-за стола видно было, — не удержался Юрий.
— И подрасту! — обещал Гарик.
И вот однажды утром Володя сказал отцу:
— Папа! Мы начинаем…
— Так! — понимающе кивнул Павел Афанасьевич.
— Папа! И комсомольцы и все ребята решение приняли. Все согласились. Раньше, папа, на собраниях говорят, говорят о дисциплине — даже скучно станет. А сейчас! Все как один! А ты, папа, веришь? Признавайся: да или нет?
— У нас на заводе такой порядок заведен: если комсомольцы взялись за дело, значит, дело верное, — ответил Павел Афанасьевич.
— Ну, папа, я побегу! — весело крикнул Володя. — Я уж тебя не дождусь, побегу! Ладно, папа? Вечером все узнаешь…
Он накинул пальто, схватил кепку и сумку и кинулся к двери.
По лестнице навстречу Володе поднимались Коля и Кирилл. У них был удивительно торжественный вид. Кирилл начистил ботинки, как на Первое мая.
— Мы за тобой, — сказал Кирилл. — Побоялись — проспишь.
— Плакат приготовил? — деловито осведомился Володя у Коли.
— Готов.
— А у меня рамка для газеты готова. «Зоркий глаз». Ребята, я сомневаюсь, подходящее ли мы дали название? Может, лучше бы заглавие с пафосом? Например: «Комсомольский почин».
— «Зоркий глаз» как вонзится, так болтун пригвоздится, — сказал Коля.
— Идемте скорее! — заторопил Володя товарищей. — Не опоздать бы!
Как ни торопились друзья, но староста уже дожидался их в классе.
— А я с полчаса здесь дежурю, — невозмутимо сообщил Дима Шилов. — Ну, давайте орудовать, пока не собрались ребята.
Они пододвинули учительский столик к доске, на стол поставили стул. Володя забрался на стул. Пришлось повозиться порядком, пока плакат был прикреплен над доской.
— Сядем — поглядим, — предложил Володя.
Все четверо расселись по партам и молча смотрели на плакат. В это время в класс влетел Толя Русанов. Вернее, влетела его сумка, которую он так ловко наподдал от двери ногой, что она шлепнулась прямо на парту. Вслед за сумкой появился он сам.
— Молодец! Адресовал точно! — похвалил себя Толя. — Что вы сидите, как паиньки? — удивился он и увидел плакат:
8 КЛАСС «Б» ОБЪЯВЛЯЕТ БОРЬБУ ЗА МИНУТЫ!!!
— А! — сказал Толя и смирно сел за парту.
Плакат был хорош. Его красные броские буквы и три восклицательных знака убеждали и требовали. Куда бы Толя ни устремлял взгляд, плакат был все равно перед глазами.
Между тем класс наполнялся. Ребята входили, читали плакат и садились за парты.
Сегодня день начинался тихо.
Однако Зорин на всякий случай отозвал Толю Русанова в угол и сказал ему:
— Ты наш тормоз.
Чуть обозначенные светлые бровки Толи Русанова обиженно полезли на лоб:
— Разве я сейчас торможу?
— Забудь навсегда тормозить.
Коля Зорин был не речист. Отрубил — и замолк.
Прозвенел звонок, и весь класс стал ждать урока Петра Леонидовича.
А в учительской в это время происходил разговор.
— Разве вы впервые ставите в своем классе вопрос о дисциплине? Вы десятки раз ставили этот вопрос, — говорил Петр Леонидович, нетерпеливо листая журнал.
— Но сейчас они сами ставят его, — ответил Андрей Андреевич.
— Какая разница! — воскликнул математик, все быстрее перелистывая страницы журнала.
— Большая. Вы в этом убедитесь сегодня. Завтра. Послезавтра. Класс вступает в новое качество. Петр Леонидович, если коллектив начинает жить сознательной жизнью, в наго надо верить.
— Хорошо. Постараюсь. — Математик захлопнул журнал.
Он шел в класс и думал о том, что не может забыть шуток Толи Русанова и особенно его последней проделки, когда, по милости этого баловника, Петр Леонидович пережил унизительное чувство стыда. А Миша Лаптев, который, скосив к переносице черные глазки, довольно ухмыляется, лишь заметит, что учитель начинает сердиться? А Гарик Власов, болтающий разные глупости соседним мальчикам в самый напряженный момент объяснений?