жьем овраге?»
Как раз в это время Володя поравнялся с Медвежьим оврагом. Осенние ветры дочиста вымели просторную впадину — она лежала скучная, словно ничем не наполненное гигантское блюдце. Здесь было самое тихое место в городе: летом на мостовой прорастала трава, сумрачно стояли заросшие мохом и плесенью старые церкви.
«Он всегда насмехается. Не хочется мне с ним мириться», — подумал Володя и пошел вверх, на Стрелку.
С Волги дул ветер. То густея, то редея, неслись облака, разбегались по небу, из Заволжья наплывали другие, клубились, летели; вдруг на мгновение сквозь них прорывалось холодное солнце, скользнув беглым лучом по земле; день то темнел, то светлел. Волга была неспокойна, просторна и странно пуста — ни баржи, ни парохода, ни лодки. Крутые волны бились о берег и, сбегая, оставляли на песке клочья рваной, грязновато-желтой тающей пены. Неприютно шла осень.
Если бы кто-нибудь спросил Володю: «Любишь ты Волгу?»— он удивился бы и не знал, что ответить. Он стоял сейчас один на Стрелке, не помня, зачем сюда пришел. Над Волгой вздымались и с громом падали волны, отражая летящее хмурое небо, и Володе казалось — оттуда крадется тревога.
«А вдруг сейчас из-за гряды зубчатого леса, что стоит крепостным валом на горизонте, в Заволжье, с гиком и воем вырвутся дикие полчища, как во времена татарского ига?» — вообразил Володя.
И вот он увидел: из-за леса в Заволжье поднимаются темные полчища татар и монголов. Вот он видит — над городами и селами горько стелется дым. И ложится пустыня кругом.
«Тогда по русской земле редко ратаеве… нъ часто врани граяхуть, трупиа себе деляче…»
Были дым, огонь, горе в Володином городе, выли над трупами псы…
Он продрог: то ли осенний ветер пробрал его до костей, то ли эти картины вызвали зябкую дрожь.
Но он не уходил, хотя ветер крепчал и Волга вся пенилась и кипела, словно котел.
На том берегу Которосли, которая, впадая в Волгу, делала против Стрелки крутую петлю, дымили невысокие трубы паровой мельницы, беспорядочно рассыпались, то протянувшись в линию, то сбежавшись в тесную кучку, дома, а позади, на горе, чернели обглоданные осенью вершины деревьев.
Там когда-то, в предместье города, неподалеку от Волги, на этой горе, окруженной в ту пору лесами, поднялся против врага непокорный народ. Зазвенели мечи. Ржали кони, свистели стрелы. Эхо разносило по лесу звуки воинских труб, крики, стоны…
Может быть, и Володин какой-нибудь очень давний предок обнажил меч, вышел навстречу врагу и стоял насмерть?
Тьма ночи после боя окутала город, Волгу. И пришли из города осиротевшие жены и дети плакать и тужить по убитым. Была великая скорбь на той горе. Туга.
— Тугова гора, — громко произнес Володя, точно впервые услышав торжественную печаль этих слов.
Андрей Андреевич привел их однажды на Волгу и рассказал историю неравной борьбы.
Прошли века, а Тугова гора все стоит. Несутся над горой осенние тучи. Гнутся под ветром деревья…
В восемнадцатом году Володин дед, большевик Федор Потапов, стрелял с Туговой горы по белым из пушек…
А ветер между тем становился все сильней и вот разомчал в разные стороны тучи, размел край синего неба, и предзакатное солнце всеми своими лучами ударило в окна домов, мирно приютившихся на склонах Туговой горы. Окна вспыхнули, загорелись золотыми огнями.
«Да, — вспомнил Володя, — а как же я решу с Юрием?..»
Подружиться с ним Володя не мог. Но ведь Андрей Андреевич и не говорил о дружбе. Андрей Андреевич спросил: «Все ли благополучно в твоей группе, комсорг?»
Володя думал — всё хорошо. Они и верно здорово привыкли друг к другу — Володя, Коля, Кирилл, Дима Шилов, и прекрасно обходятся без Юрия Брагина. Почти и забыли, что он тоже комсомолец.
«Как же быть?» — вздохнул Володя. Вот когда начиналось самое трудное. Как на его месте поступил бы боевой, решительный, самый настоящий комсомолец — например, Олег Кошевой? Отвернулся бы от Юрия навсегда? Нет, пожалуй.
«Ладно. Постараюсь на него повлиять, чтобы он приблизился к ребятам! — подумал Володя. — Уговорю ребят — пусть влияют. Да и жалко мне что-то стало его».
А небо снова нахмурилось. Серая пелена тумана заволокла Тугову гору, низкий берег Заволжья и поползла по реке. Володя пошел домой.
ГЛИКЕРИЯ ПАВЛОВНА ДЕРЖИТ ЭКЗАМЕН
Гликерия Павловна с удивлением вспоминала тот однажды случившийся в своей педагогической практике день, когда ученики слушали ее весь час, не проронив ни звука. Это было, когда она рассказывала ребятам о путешествии по Волге. Гликерии Павловне страшно хотелось поделиться с ребятишками пережитым, и уж как завидовали они учительнице: на Мамаевом кургане побывала, увидела своими глазами, где будут строить знаменитую гидростанцию, о которой теперь во всех газетах расписывают чудеса!
Учительница целиком овладела вниманием ребят и по легковерию своему решила, что отныне ее работа сама собою пойдет по-новому. Покорила ребят! Гликерии Павловне вообразилось, что они так вечно и будут глядеть ей в рот и ловить каждое слово.
Однако нельзя же все время рассказывать о путешествии, единственном в жизни. Надо проходить программу. И тут она убедилась, что вдохновения хватило ей на один только час. Чем увлечь ребят, как их захватить, если ты только и делаешь, что пересказываешь главы из учебника?
На уроках географии восьмиклассники занимались кто чем хотел. Тщетно Гликерия Павловна стучала по столу линейкой: гул стоял в классе от разговоров, особенно когда учительница приступала к объяснению нового. Какой-нибудь озорник, вроде Толи Русанова, открыв учебник, водил пальцем по строчкам, следя за ее изложением, и на потеху всему классу поддакивал вслух:
— Здесь все точно написано, как вы говорите, Гликерия Павловна. Правильно!
Нет, дальше так жить невозможно!
Может быть, Гликерия Павловна продолжала бы мириться с плачевным своим положением, утешая себя жалобами на педсовете, что в восьмом «боевом» кошмарная дисциплина, сил нет справляться, хоть из учителей беги, если бы не гот удивительный день. Гликерия Павловна поняла: или в самом деле беги из школы, или пора, учительница, над своей судьбой призадуматься!
Обычно, возвратившись из школы, она надевала передник с оборками, повязывалась белой косынкой, зажигала керосинку и примус и полдня готовила для мужа подливки и соусы, выкинув из головы все, что не связано с тихим домашним житьем. Уморившись над соусами, она ложилась на диван отдохнуть. Развернет газету, ахнет, прочитав о злодеяниях американцев в Корее, отведет душу, разделав на все корки проходимцев-захватчиков, и заснет безмятежным послеобеденным сном.
Вечером они с мужем играли в картишки или отправлялись к кому-нибудь в гости, в кино, иногда в Дом учителя, и какая гордость и радость, если приятельница-франтиха позавидует новому платью Гликерии Павловны!
Так день за днем.
Не диво, что восьмиклассники то и дело вгоняли Гликерию Павловну в краску. Начитаются «Вокруг света» и давай пытать вопросами, о которых в программе нет и помину.
Словом, Гликерия Павловна поняла: ребята растут, жизнь идет вперед, а она топчется на месте.
И вдруг застыдилась.
Начала она с того, что записалась в городскую библиотеку. Иван Арсеньевич недовольно косился на вороха притащенных ею из библиотеки книг и журналов, вздыхая о прежних вечерах за самоварчиком и «подкидным дураком».
Ничего не попишешь — пришлось смириться.
Гликерия Павловна с таким усердием взялась за учебу, с каким раньше занималась стряпней. Стряпню тоже вовсе не бросишь. Жизнь ее стала нелегкой.
В сущности, все былые годы работы в школе можно считать вступлением, затянувшимся и довольно ленивым. Настоящая работа начиналась только теперь, когда на каждом уроке она держала сама перед собою экзамен.
Ребята не догадывались о переживаниях учительницы, но постепенно отвыкли следить по учебнику, точно ли она излагает сообщенные на такой-то странице географические сведения.
Невелика победа. Одна Гликерия Павловна знала, какого труда стоят ей полчаса внимания класса.
Бывали и теперь скучные и плохие уроки. И нередко.
Подперев щеки ладонями, она вздыхала и корила ребят.
— Все здоровье мое баловством вашим унесло! Тихо, вы! Потише — к делу поближе!
Или, как раньше, постукивала указкой по столу, чтобы усмирить озорников.
Но никогда не уходила она из школы с раздраженным и обиженным сердцем. Посидит на диване в учительской, обмахнет платком разгоряченные щеки, шепнет кому-нибудь по секрету, что опять нынче провалила урок, и возьмется за книги.
«Что с ребят спрашивать? С себя, мать моя, спрашивай».
Было одно дело, которое Гликерии Павловне не давало покоя. Она взялась за него сгоряча. Этим делом был кружок, который Гликерия Павловна обещала ребятам. Кто-то на лету подхватил слово, полетело слово по школе, и вот в коридоре возле учительской висит объявление: «Кружок по изучению строек на Волге. Ребята, записывайтесь!»
Ребята записываются. Однажды Дима Шилов сказал:
— Набралось пятьдесят человек. Самый мощный во всей школе кружок. Пора начинать, Гликерия Павловна!
Гликерия Павловна только ахнула про себя: «Батюшки мои! На что решилась?» — и тихо пошла в учительскую, в раздумье перебирая на шее тяжелую нить желтого янтаря.
— Андрей Андреевич! — взмолилась Гликерия Павловна. — Не приложу ума, как быть. Размахнулась на такое дело, а с чего начинать, не знаю.
— Кружок? — догадался Андрей Андреевич.
— Сдаюсь. Не осилю! — вздохнула она. — Плохо, Андрей Андреевич! И как только с языка у меня сорвалось? Мыслимая ли вещь — объявить на всю школу: «Кружок по изучению строек на Волге»! Голубчик Андрей Андреевич, выручайте!
— Подсказать, с чего начинать?
— Какое там начинать! После начала продолжение следует. Под суфлера век не будешь работать. Андрей Андреевич, объявите по классам: по состоянию здоровья Гликерии Павловны, так, мол, и так, в текущем году кружок отменяется.