— На будущий, значит, откладываем? — серьезно спросил Андрей Андреевич. — За год стройки далеко ушагают. Не догнать, пожалуй, Гликерия Павловна.
— Ой! — схватилась она за бок. — В печень кольнуло. Как расстроюсь — сверлит.
Андрей Андреевич захохотал:
— Гликерия Павловна, вам тридцать пять лет?
— Тридцать пять, — со вздохом согласилась она. — Что мои года считать, Андрей Андреевич! Мне не замуж выходить. Как с кружком быть?
— О Суворове слышали? — спросил он.
— Не отшучивайтесь, Андрей Андреевич. Посмеетесь — и нет вас, а думать мне.
— Так вот, когда Суворов вел войска через Альпы, — со смеющимися глазами заговорил Андрей Андреевич, — столь немыслимые препятствия встали у него на пути, что измученные солдаты пали духом и собрались отступить. Суворов забежал перед войском, упал в снег и кричит: «Солдаты! Сначала меня закопайте, тогда через мою могилу бегите назад. В жизни не отступал и привыкать не хочу!» Так-то вот, Гликерия Павловна.
— Я другое припомнила, Андрей Андреевич, — помолчав, сказала она. — На Мамаевом кургане окопчик пришлось мне увидеть. Висит над обрывом канавка. Капитан меня туда приводил. Его окопчик…
Казалось Гликерии Павловне, и не надумает, как взяться за такое новое дело, но, когда, завалив стол газетами, принялась одну за другой читать статьи о строительстве, которыми в те дни полны были газетные полосы, грандиозный, поэтичный мир раскрылся у нее перед глазами.
«И сказок таких народ не слыхал! В песне поется: „Не течет река обратно“. А она потечет. Моря разольются. Зазеленеет пустыня».
Она вспомнила рыжеватые голые степи в нижнем течении Волги, иссохшую землю, зной, ветер, мглистое небо. Жажда, жажда…
«Всё можем! Всё переделаем! — думала Гликерия Павловна. — Поглядите-ка на нас. Покусайте локотки!»
Кому она пригрозила? Да тем проходимцам-захватчикам…
Но, так или иначе, надо было наметить план работы кружка.
Географию района строек необходимо изучить? Необходимо. К примеру, Сарпинские степи. Что было? Что будет?
Суховеи, черные бури.
Как народ всей страны помогает строительству…
«Наши тоже, наверное, делом отозвались, — мелькнула у Гликерии Павловны мысль о заводе и городе. — А я-то гадала, с чего начинать!»
Теперь надо было позаботиться о помощнике.
«Приспособить бы кого-нибудь из ребятишек поречистее да потолковее, — обдумывала Гликерия Павловна. — Кого?
На словах все они толковы, от работы только отлынивают…»
Едва успела она пожелать, желание сбылось. Помощник явился.
СЫН, МАТЬ, ОТЕЦ
Выбежав из учительской после разговора с Андреем Андреевичем, Юрий хотел ехать домой, но передумал. Решил посидеть в читальне и сразу же подготовить план перевоспитания Миши Лаптева. В читальне тихо, нельзя разговаривать, а Юрию как раз не хотелось ни с кем говорить. Он вынул из портфеля чистую тетрадь.
«Что нужно в первую очередь исправить в Мише Лаптеве?» — написал Юрий в тетради и задумался.
Он не мог бы сказать, что был крепко привязан к своему соседу по парте. Юрий не мог даже сказать, была ли между ними дружба. Когда Миша бегал любоваться на отцовскую машину и упрашивал покатать его, разве то было дружбой? Скорее, они сошлись после. Уж не после ли перевыборов комсомольского бюро они сблизились с Лаптевым?
Юрий задал себе этот вопрос, и ему стало вдруг жарко. Он закрыл тетрадь и украдкой оглянулся. Кажется, никто не прочел заголовок об исправлении Миши. Вдоль длинного стола сидели ребята, каждый смотрел в свою книгу.
Они сблизились с Мишей после перевыборов бюро, потому что Юрию нравилось, как Миша бранил Володю, Колю, Кирилла. Как только они оставались вдвоем, Миша начинал честить всех их подряд, особенно Володю. И если говорить правду…
«Ну нет! Я не бранил. Я только слушал».
Юрий развернул тетрадь и зачеркнул заголовок. Он вырвал страницу, скомкал и спрятал в карман.
«Что такое, принципиальность?» — написал он на чистой странице.
Критиковать в открытую! Юрий поставил по крайней мере двадцать восклицательных знаков после этих слов, пока думал о том, за что бы следовало критиковать в открытую секретаря бюро Владимира Новикова.
Странно, странно? Что это — слабоволие? Или у Юрия нет самолюбия? Отчего ему так часто хочется думать о Володе?
Юрий сам не заметил, когда это началось. Может быть, давно, с того времени, когда весь класс вслед за Володей ударился в музыку. Было повальное увлечение: каждый щеголял друг перед другом знанием Моцарта, Бетховена, Мусоргского, все презирали джаз, поклонялись Чайковскому и чуть не на каждой парте лежала программа радиопередач.
Может быть, интерес к Володе у Юрия появился позднее.
Вначале он с затаенным злорадством ожидал, когда Володя завалит комсомольскую работу. Но вместо этого в классе стало происходить что-то новое. Почти все захотели стать комсомольцами. Теперь ребята запоем читали газеты, обсуждали события, спорили.
Что-то с классом происходило или с Юрием что-то случилось, только он не мог больше пересмеиваться с Мишей Лаптевым, сидя за своей партой, третьей от стола, и притворяться, что ничто в классе ему неинтересно.
И уж если ты принципиален, скажи Новикову: «Я тебя оскорбил в Медвежьем овраге. Смеялся над тобой, когда ты организовал борьбу за минуты. Я виноват».
Он хотел дружить с Новиковым, вот что! Ничего не поделаешь, его тянуло к Володе. Но признаться в этом, конечно, нельзя. Не бывало и не будет, чтобы Брагин напрашивался на дружбу.
Юрий спрятал тетрадку в портфель и вышел из читальни.
«Велю Мише для начала читать „Молодую гвардию“, — подумал Юрий. — Пусть проанализирует положительные образы. Да пусть возьмет общественное поручение».
И он пошел домой, но раньше решил завернуть в Технологический институт, повидаться со знакомыми ребятами.
Октябрьское небо затянулось тучами грязновато-сизого цвета, словно копны лежалого сена. Посеял дождь, частый, быстрый, как из сита, смочил тротуары, крыши, плечи Юрия и утих. Туча разорвалась, и на землю синим глазом глянуло яркое небо. Наползло облако, раскинуло седые космы, смахнуло синий глаз. День опять посерел. Близились сумерки.
«А зачем я иду в институт? Что мне там надо?» — спросил себя Юрий, остановившись против дома с аркой, откуда рукой подать до института.
Вдруг он увидел Володю. И все его мысли о дружбе с Володей вмиг улетучились. Он боялся, как бы Володя не понял, что он нарочно пришел сюда, к его дому. Руки сами, помимо воли Юрия, полезли в карманы. Он вскинул голову, прищурил глаза и равнодушно смотрел, как мимо него идет Новиков. Стоял и посвистывал. Нет, как хотите, кланяться он не намерен! Пусть Володька проходит своей дорогой. Пусть проваливает!.. Но Володя не прошел, а остановился возле него.
— Что тебе нужно? — резко спросил Юрий.
— Мне нужен ты.
Это было так неожиданно, что Юрий забыл все слова в ответ и молчал. Володя тоже молчал.
Не очень-то легко мириться первому, когда все-таки не ты виноват.
«Поговорю о деле», — решил Володя.
— Юрий, есть одно поручение… Очень ответственное. Ты возьмешься?
Юрий вытащил руки из карманов, дернул ремешок сумки на плече и внимательно стал рассматривать носки ботинок. Если только он откроет рот, весь свет догадается — Юрий рад, рад! Он не хотел, чтобы узнал весь свет. Пусть Новиков думает, что Юрий колеблется.
«Поговорю с ним по-комсомольски, — думал Володя. — Ведь должен? Должен».
Но у него не поворачивался язык, и несколько мгновений, пока Юрий рассматривал свои ботинки, Володя собирался с духом.
— Юрий! Мы комсомольцы, в одной группе, а живем, как враги, — сказал он наконец.
— Это вы со мной, как враги, — не поднимая головы, ответил Юрий.
— Врешь. Мы тебе плохого ничего не сделали.
— Ну и я вам не сделал.
— Вот ты делишь все время я — вы.
— Это вы делите.
— О чем тогда говорить? Не хочешь, как хочешь, — угрюмо произнес Володя.
Юрий испугался: вдруг Володя уйдет? Юрий и рад бы помириться, да самолюбие не позволяло сдать позиции сразу.
— Постой! — сказал он. — А поручение? Давай мне поручение. Я вам докажу, увидите! Только чтобы дело было ответственное!
— Андрей Андреевич посоветовал сделать тебя старостой кружка по изучению волжских гидростанций.
«Ура!» — чуть было во все горло не закричал Юрий от радости.
Кружок по изучению волжских строек! Это звучало внушительно. Не то что какой-нибудь там литературный или юннатский. Даже технический ни в какое сравнение не шел с таким удивительным, первым в мире кружком.
Но Юрий, конечно, не показал Володе своей радости и ответил почти равнодушно:
— Ладно. Я за это дело возьмусь.
— Берись.
Так они разошлись: Володя — разочарованный, Юрий — ликуя.
В этот день Юрий до вечера не попал домой. Он купил на лотке три баранки и съел их по дороге к Гликерии Павловне. Он решил не откладывать и отправился к учительнице тотчас после разговора с Володей. Так давно он ничем не руководил! Когда он ничем не руководит, для него жизнь не в жизнь.
А какое дело ему поручили! Такое, что Юрий готов костьми лечь, но уж наладит дело на славу. И вместо дома Юрий направился к Гликерии Павловне обсудить план работы. На Гликерию Павловну Юрий мало рассчитывал. Правда, он и сам плохо представлял, чем должен заняться этот кружок. Ничего! Что-нибудь придумается.
Квадратная комнатка Гликерии Павловны была заставлена этажерками, столиками, шкафчиками; всюду лежали вышитые салфетки, кружевные дорожки; множество пунцовых, оранжевых, синих подушек всевозможных размеров украшало диван; на буфете, раскинув юбки над чайником, подбоченилась ситцевая баба, и над всем этим пестрым мирком господствовала Гликерия Павловна в длинном, пышном халате.
Юрий застал Гликерию Павловну за чтением газет. Он удивился, почему она читает сразу такое множество газет — весь стол был завален ими.
Юрий вошел к учительнице с таким важным видом, как будто голова его полна великих идей.