Коля выучил уроки, почитал, а до отхода поезда все еще оставалось четыре часа.
Он собрался и покатил на трамвае в общежитие.
Еще при первом посещении цеха Коля Зорин, как ни странно, ухитрился перемолвиться словом с Никитой, самым неразговорчивым парнем из всего комплекта Грачева.
«Поглядел станки и не покажешься больше?» — спросил Никита.
«Покажусь».
«Тогда давай приходи к нам гостить в общежитие».
«Погощу у них сегодня до поезда», — решил Коля.
Никиту он застал в кухне. Никита готовил ужин. В этом занятии не было ничего удивительного. Колю смутило другое: кухня полна была девушек. Они облепили плиту, словно пчелы цветок.
Никита медлительно, с безмолвным достоинством, ворочался у плиты между девушками, ни на кого не обращая внимания. Он кивком головы указал Коле, где постоять, пока доварится ужин. Коля стал в указанном месте и в молчании ждал. Одна из девушек, стрельнув в его сторону насмешливым взглядом, громко сказала:
— К Никите гость пришел. Молчун молчуна видит издалека.
Все засмеялись. Коля продолжал стоять неподвижно, как камень.
Наконец Никита повел своего гостя в комнату. Тут Коле понравилось все. Ребята жили сообща и в то же время каждый сам по себе, по своему усмотрению и вкусу. Никите по вкусу было заниматься в свободное время выпиливанием.
— Посиди, пока наших нет, — сказал он Коле, а сам расстелил на полу старую газету и, посапывая носом, принялся пилкой выводить на фанере кудрявые узоры.
Коля смотрел и удивлялся, как эта хрупкая дощечка не треснет в его здоровенных ручищах.
Так они сидели молча. Наконец Коля загадал загадку:
— «Стоят палки, на них маленькие зеленые махалки». Что это такое?
— Ишь ты! — довольно усмехнулся Никита, но не пытался разгадывать.
Коля сам сказал разгадку:
— Листья на деревьях.
— Ишь ты! — повторил Никита.
— А где Петя с Алешей? — спросил Коля.
— Учатся в техникуме.
— Да ведь сегодня Пете ехать в Москву!
— Успеет и в Москву уехать, — невозмутимо ответил Никита.
Они опять замолчали.
— А ты учишься? — задал Коля новый вопрос.
— Я ужин варю. Мы коммуной столуемся. Обедаем в столовой, а ужин — дома.
«Странно! — подумал Коля. — Очень странно: они учатся, а он готовит ужин».
— Никита, отчего ты в техникум не поступил?
— А неохота.
Никита вытянул руку, издали разглядывая резную фанерку.
«Вот так раз! Надо как-нибудь на него воздействовать», — подумал Коля.
— Никита, ты книги читаешь?
— Некогда мне их читать. По радио слушаю.
— Что ты слыхал?
— Повесть про настоящего человека слыхал.
— Вот видишь! — сказал Коля.
— Чего видать-то? — ответил Никита.
Коля пригладил свой черненький ежик и внушительно сказал:
— Надо учиться, а то ты и границы нашей Родины забудешь.
— Ты что — агитатор? — спросил Никита, с любопытством подняв на него глаза.
За шкафом раздался громкий всхрап дяди Миши, и опять наступила тишина.
— Проснулся, — шепотом объяснил Никита. — Он постоянно сам себя храпом будит. Всхрапнет напоследок — и встал. А вот я — как усну, без будильника нипочем не проснусь.
Дядя Миша заворочался за шкафом. Должно быть, одевался.
— Что я тебя спрошу, — продолжал Коля, вспомнив греческий миф, который однажды Андрей Андреевич рассказал на уроке. — Ты знаешь, кто такой Никита?
Никита удивленно расширил глаза:
— Заучился! Ум за разум зашел у тебя!
— Не зашел. В переводе с греческого на русский язык «Никита» значит «победитель».
Никита, чуть опешив, молча смотрел на Колю.
— Может, я и выйду в победители, — почесывая пилкой висок, задумчиво согласился он.
Из-за шкафа вышел дядя Миша, обрюзгший, взлохмаченный после сна, сел на скамью и оперся на колени руками.
— Возьму да выйду. Кто мне поперек встанет? — продолжал Никита, нагнувшись над своей фанеркой. Он знал, что дядя Миша начнет его сейчас наставлять.
— Темнота твоя тебе поперек встанет, — всё еще полусонный, действительно заворчал дядя Миша.
Эх, не убило бы бомбой в войну его толстоногого Игнатку, взял бы он его себе на колени и, перебирая шелковые колечки волос, рассказывал бы, как живут да работают умные люди. Вот Петруха Брунов. С какой силы на весь завод в передовики вышел? У Никиты кулаки поздоровее бруновских и на работу великий запал, а всё с Бруновым рядом не встать — у Брунова мозги образованные, смекалкой богат. Не кулаками — умом берет.
— Потому мы его и на Конференцию мира послали, — толковал дядя Миша Никите и Коле. — Умен наш Петруха. На язык только скор парень… это от молодости. В года войдет и на язык поаккуратнее станет. По уму, говорю, на Конференцию мира Брунова послали. Против войны не кулаками борются — умом. Эх, война! Был бы у меня сын… хоть Игнат — не Никита… может, «победителем» не переводится, а показал бы я ему на Брунова да на Павла Афанасьевича Новикова. Вот какой наш передовой класс рабочих!
— Ты сам, дядя Миша, почему в передовые ряды не выдвигаешься, если все понимаешь? — лукаво спросил Никита.
Дядя Миша замолчал, посидел на скамье и ушел за шкаф. Через минуту он появился оттуда с полотенцем на плече.
— Я фронт весь прошел до самой победы, а ты вопросы мне задаешь? — прикрикнул он на Никиту. — Я на вахту мира встал первым. Не первым… вторым. А не сойду. Мне бы твои годы… да кабы не бомба та… я, может, такой высоты достиг бы!.. Безмозглый ты, Никита! Вот как ты переводишься на русский язык!
— Осерчал, — ничуть не обидевшись, заметил Никита, когда дядя Миша ушел умываться. — Он у нас вроде как за отца. Учит нас. Сам-то не все, конечно, знает…
— Никита, а ты поступи все-таки в техникум, — сказал Коля.
— Агитатор! — улыбнулся Никита. — А вон второй агитатор, — улыбнулся, он еще шире.
Пришел Володя. Следом за Володей пришли из техникума и Петя с Алешей.
Петя принялся собираться в дорогу. Началась суматоха.
Все старались ему помочь, суетились, шумели, каждый что-то советовал, каждый думал, что очень полезен, а на самом деле только мешал.
Алеша выдернул из-под кровати чемодан, порылся в белье, нашел ни разу не надетую зефировую рубашку в полоску и бережно, словно блюдо, поднес ее на растопыренных ладонях Брунову:
— Петя! Возьми про запас…
— …Платки. Две пары белья. Носки. Рубашка шелковая, рубашка простая, — вслух перечислял Петя, укладывая вещи. — Готово! Сборы кончены. — Он захлопнул чемодан. — Ребята! Наказывайте, у кого какие поклоны в Москву.
Пока в комнате шла суета, дядя Миша поужинал, подготовился к смене и, должно быть, только и дожидался Петиных слов.
— Ну, Петруша, поезжай! — подходя к Пете, с чувством сказал дядя Миша. — Несхожие у нас с тобой характеры, Петр, потому и неувязки житейские между нами бывают. Размашист ты, Петька, небережлив, нерасчетлив. А я на свой фасон скроен. Задел ты меня в тот раз: ни за что ни про что сторонним обозвал. Ладно. Вытащил из сердца занозу. Простил. Поезжай, Петр Брунов, в Москву. Стойте за мир!
Он вытер ладонью рот, обнял Петю, поцеловал его в губы и, нахлобучив шапку, ушел на завод.
— Еще у кого будут наказы? — спросил Петя.
— У меня, — весь вспыхнув, сказал Володя. — Петя! Если на Конференции мира будут ребята из Кореи… может, корейские комсомольцы в гости приедут, ты им передай…
— Понял.
— Ты им скажи. Не забудь.
— Не забуду.
— Петя! — спохватился Володя, вытаскивая из кармана блокнот. — На. Подарок тебе.
— Вот спасибо! Вот удружил! — обрадовался Петя, словно ему невесть что подарили. — А ты, Новиков, подрастай. Мы еще вместе с тобой на заводе поработаем!
Он поднял глаза и обомлел. В дверях, вся укутанная в белый платок, стояла Екатерина Михайловна.
Вот кого Петя не ждал! Тот случай у трамвайной остановки, когда Петя опоздал на свидание с Катей, провел между ними черту, которую он не умел перешагнуть. Он ежедневно встречал на заводе инженера Танееву, спорил или соглашался с нею при обсуждении различных вопросов на комсомольских и производственных собраниях, но никогда больше Катя не звала его погулять вместе после работы или посмотреть кино. Катя Танеева оставалась простой и естественной, но в ее отношении к Пете появилась та отчужденность, которая говорила: мы с вами друзья, но забудьте о том, что я вам приносила черемуху.
А Петя не мог позабыть!
И вдруг она здесь, в такой час. И милые черные глаза, как прежде, смеются ему.
— Здравствуйте все! — сказала Катя, а посмотрела на Петю. — Поглядите, что я вам привезла! — Она откинула конец платка и показала на груди белые астры. — Я их спрятала от холода. Петя, это для вас!
Она протянула ему одну астру. Петя покраснел и осторожно, обеими руками взял цветок. Вот тут бы и сказать напрямик — что он жить без нее больше не может! Но кругом стоят люди, и красивых слов Петя не знает, и не сумеет он объяснить свои чувства. Он и Катей никогда ее не решится назвать.
— Спасибо за память, Екатерина Михайловна!
Она медленно отвела со лба упавшую челку и сказала:
— Когда вы вернетесь… — но вдруг засмеялась, вспыхнула и весело заторопила ребят: — Товарищи! Идемте, идемте скорей! Петя, я отдам вам астры в вагоне. Довезите их живыми до Москвы. И свою спрячьте, укройте теплее!
Кто-то из ребят выхватил из рук Пети чемоданчик. Все отправились на вокзал.
…Домой Володя и Коля возвращались в пустом трамвае, когда город наполовину спал.
Оба были после проводов в тихом настроении.
Володя представил, как завтра поднимется солнце и тронет лучами сначала звезды на башнях Кремля, потом зубчатые стены.
От звезд и стен Кремля, от красных полотнищ и флагов ляжет розовый отсвет на дома и улицы, как будто утренняя заря наклонилась над Москвой.
Со всех улиц к Дому союзов стекаются люди. И Петя идет и несет астры, которые Екатерина Михайловна привезла на вокзал, закутав в платок, чтобы они не озябли.
Разглядят там корейские ребята Петю Брунова с белыми астрами? А то Петя сам их разыщет…