«Надо поподробнее расспросить папу о Москве, — думал Володя. — Поговорить бы с ним обо всем. Соскучился… Нет его дома и нет!»
Между тем именно сегодня Павел Афанасьевич пораньше ушел с завода, чтобы провести вечер с Володей.
«Мало видимся! — думал и Павел Афанасьевич, шагая, как всегда, с работы пешком вдоль нелюдной, засаженной тополями улицы. — В крайность ты ударился, Павел Афанасьевич, — пенял он себе. — Забросил мальчишку. Растет сиротой. Эх, Лукерья Матвеевна, пожить бы тебе еще годика два, пока парень в возраст войдет! Ему ведь и ласка еще нужна. Его и пожалеть еще надо. Ни за что, просто так, от любви пожалеть!»
Павел Афанасьевич так разжалобил себя, что, придя домой и не застав Володю, страшно расстроился. «Видно, на комсомольском собрании», — решил он и принялся готовить ужин. Он накрыл стол по-парадному, нарезал колбасы, хлеба, раскрыл банку варенья и, включив радио и слушая какую-то незнакомую музыку, курил и ждал Володю.
«У других матери, у других в доме жены, а мы с тобой живем бобылями. Бобыли мы с тобой, Володька. В общем и целом, жизнь у нас с тобой одинокая».
Володю ли жалел он, сидя возле радио и куря одну за другой папиросы, себя ли? Вошла в жизнь несмелая радость, поманила и погасла. Не сбылось, Павел Афанасьевич. Вели-ка сердцу потише стучать, некуда ему торопиться…
А Володи все нет.
«Разболтался парень! — начал сердиться Павел Афанасьевич. — Из подчинения вышел. Пропал до ночи, — ни вопросу, ни спросу».
Концерт кончился. Включилась Москва, и Павел Афанасьевич услышал бой кремлевских курантов. Двенадцать.
«Ну, задам я тебе взбучку! Распустили мы молодежь! Растут своевольцы. Как вы с жизнью встретитесь, если о порядке понятия нет? Я это нынче прикончу. Я такое внушение тебе пропишу!»
Наконец в двери тихо повернулся ключ, Володя на цыпочках вошел в прихожую.
— Поди сюда, своеволец! Поди, я чуб тебе натреплю, чтобы знал, как за полночь в дом являться! — крикнул из комнаты Павел Афанасьевич и сам вышел к Володе и увидел его распахнутые, как окна, глаза. — Откуда ты такой? — спросил Павел Афанасьевич, забыв, что собирался «прописать» Володе внушение.
Они долго просидели за столом. Павел Афанасьевич забыл и о позднем часе и о своем отцовском благоразумии. Благо завтра воскресенье.
На ночь он заглянул к Володе. Володя спал. Мальчишеский чуб растрепался по подушке, пухлые губы чуть приоткрылись, и, должно быть, безмятежные сны виделись ему — таким ясным было лицо.
«Сын ты мой, сын! — подумал Павел Афанасьевич. — Набираешься сил помаленьку, Владимир».
БОРЬБА ЗА МИНУТЫ
— Я удивляюсь. Когда же?
Толя Русанов задавал этот вопрос после каждого урока математики, и его светлые бровки печально поднимались на лоб.
— Я удивляюсь. В первой четверти он спросил меня один раз. Вторая четверть в разгаре…
Шли дни. Петр Леонидович стремительно вбегал в класс и, на ходу открывая журнал, вызывал к доске одного, другого, третьего. Он не любил тратить попусту время. Он умел одновременно слушать ответ, проверять чью-то взятую с парты тетрадь, круто повернувшись, застать кого-то врасплох и неожиданным вопросом вывести из задумчивости, и всю первую треть урока Толя Русанов ждал. Петр Леонидович не сидел за столом. Он мог встать у двери и оттуда слушать ответ или очутиться вдруг у окна или у чьей-нибудь парты, и всюду за ним следовал ожидающий, требующий, недоуменный взгляд Толиных глаз.
Когда Петр Леонидович, кончив опрос, шумно захлопывал журнал и брал в руки мел, по партам проходил шепот:
— Толю снова не вызвали!
Петр Леонидович писал на доске цифры, мел брызгал в разные стороны белой пылью и крошками, а ребята за спиной учителя кивали Русанову и всячески выражали сочувствие.
— Внимание! — говорил учитель, еще не повернувшись к классу. Очевидно, он догадывался о том, что происходит у него за спиной. — Внимание! — Петр Леонидович начинал объяснять.
Ребята привыкли к тому, что пропускать мимо ушей объяснения Петра Леонидовича нельзя. Теперь редко случалось, чтобы Володя, подняв руку и вздернув обшлаг, кому-то напоминал о часах. Задачи, которые Петр Леонидович демонстрировал на доске, ребята не могли разыскать ни в одном учебнике. Иногда, забыв мел в поднятой руке, Петр Леонидович с острым блеском в светлых глазах вдруг говорил: «Этот закон был открыт в таком-то веке знаменитым математиком…»
Он говорил лаконично и ничего не сообщал, кроме фактов. Но фактов Петр Леонидович знал такое великое множество, что в конце концов установился порядок: на каждом уроке за пять минут до звонка учитель вытирал платком руки, и начиналась история. Это был короткий рассказ иногда из жизни чисел, иногда из жизни людей, изучавших и изучающих числа.
Звонок мог сколько угодно звенеть — никто не трогался с места.
— Рассказывайте, Петр Леонидович! — просили ребята.
— Петр Леонидович, почему вы раньше нам не рассказывали?
— Раньше я не мог ничего себе позволять, кроме изучения программы, — ответил Петр Леонидович, — вы мне мешали.
Теперь никто не мешал. Все было бы хорошо, если бы не Толя Русанов, которого математик не хотел замечать. Он игнорировал Толю.
После урока ребята собирались вокруг парты Русанова.
Он долго храбрился, бедняга. Надо отдать ему справедливость, он больше всех расхваливал Петра Леонидовича:
— Ребята, вы слышали, Петр Леонидович пишет учебник по алгебре! У Петра Леонидовича вся квартира завалена рукописями. У Петра Леонидовича есть одно математическое открытие, гениальное открытие. У него…
Чего только не выдумывал Толя Русанов о Петре Леонидовиче, пока не догадался, что математик его позабыл! Почему?
Толя утих. Он молчал на уроке и после урока и думал о чем-то.
— Когда же Петр Леонидович будет спрашивать Тольку? — толковали ребята.
— Надо посоветоваться с Андреем Андреевичем, — предложил староста класса, вопросительно посмотрев сквозь очки на ребят.
— Ни за что! Не хочу быть ябедником! — запальчиво крикнул Русанов.
— Мы без тебя посоветуемся.
— Ни за что! — сказал Толя, грустно сдвинув беленькие брови.
Он льнул к Володе, потихоньку ему признавался:
— А знаешь, я раньше думал, что Петр Леонидович мне симпатизирует.
— Я тоже почему-то так думал, — ответил Володя. — Но ты ни в коем случае не бросай заниматься, Толя.
— Я — бросать? Я решил стать математиком!
Но прошла еще одна неделя, и однажды Толя, входя в класс, так высоко подшвырнул ногой свою сумку, что она стукнулась о потолок.
— Пусть улетает на небо, — сказал Толя.
Сумка шлепнулась вниз, и книги разлетелись по полу.
— Подбирайте, кому охота! — притворно смеясь, крикнул Толя, перешагнул через сумку и подошел к Володиной парте. — «Куда, куда, куда вы удалились, весны моей златые дни?.. — запел он высоким серебряным голосом. — Что день грядущий мне го-то-о-о-ви-ит?..»
Он оборвал свою арию и вызывающе поглядел на Володю.
— Собери книги, — тихо сказал Володя.
— Спел бы я сегодня оперу Петру Леонидовичу, если бы не ваша борьба за минуты! — дерзко ответил Толя.
— Соберешь книги?
— Нет.
Коля Зорин не спеша поднялся с парты и вразвалочку пошел за книгами Толи.
— Не смей! — крикнул Володя. — Зорин! Не смей!
Зорин удивленно пожал плечами и не спеша вернулся за парту.
— Ну? — спросил Володя, не понимая, почему надо заставить Русанова сейчас подчиниться, но твердо зная — надо! — Иди! — бросил он коротко. — Слышишь? Иди!
И Толя вдруг подчинился.
Володя вздохнул. Русанов мог снова сказать «нет», и тогда Володя не знал бы, что делать.
— У тебя нет воли. Ты бесхарактерный. Ты ничего никогда не добьешься, если не будешь собой управлять, — всю перемену убеждал он Русанова.
Толя гулял рядом с Володей по коридору и виновато морщил губы и лоб.
— Ну что ты переживаешь? Не спрашивает Петр Леонидович? Спросит когда-нибудь, — убеждал Володя Русанова в следующую перемену.
— Почему он меня не любит?
О том, что математик не любит Русанова, знали все. Может быть, Петр Леонидович не любил его оттого, что все еще помнил «лихие» дни в седьмом «боевом»?
— А за что ему тебя любить? — притворился удивленным Володя; Лишь бы не разжалобить Тольку! Беда, когда себя жаль. — Ему и любить тебя не за что. Что он, мама твоя или Гликерия Павловна?
— Ха-ха-ха! — засмеялся Русанов.
И вдруг в этот день, на последнем уроке, Петр Леонидович вызвал Русанова. Против обыкновения, он медленно вошел в класс и, против обыкновения, сел за учительский стол. Урок начинался не так, как всегда. Петр Леонидович раскрыл журнал, долго листал страницы.
— Русанов! — сказал он и захлопнул журнал.
Толя вскочил.
— К доске!
Толя вышел к доске. Все затаили дыхание. Подозревал ли Петр Леонидович, что в этот час решался его авторитет в классе, тот человеческий авторитет, без которого не бывает настоящего учителя, сколько бы знаний ни вмещала его голова? Ребята ревниво следили за выражением его худого, с резкими чертами лица.
Неужели Петр Леонидович будет несправедлив к Русанову?
А Петр Леонидович так привык к тишине и так плохо в ней разбирался, что и сейчас не уловил в молчании класса новых оттенков. Он смотрел на оттопыренные красные уши Толи Русанова, на его светлые, испуганно поднятые бровки и сморщенный от напряжения лоб и думал: «Я тебя довольно долго выдерживал, но, кажется, ты неплохой все же парень».
Впрочем, сейчас это не имело значения. Знает ли математику парень?
Толя стал отвечать, и скоро ребята заметили знакомый блеск в глазах Петра Леонидовича.
— Да, да! — нетерпеливо проговорил он, когда Толя с беспокойством обернулся к нему от доски. — Да.
У него все острее блестели глаза. Он забегал по классу, но затем встал у доски, спиной к партам, заложив за спину руки, и ребята видели, как учитель быстро перебирает пальцы, словно что-то считает на них.
— Еще? — спросил Петр Леонидович.