— Мама, а у нас нынче праздник!
— Знаю, золотко! Утешение ты мое! — ответила мать.
Васюта внимательно на нее посмотрел. Мать редко ласкала Васюту. У матери трудная жизнь, а еще характер уж очень заботливый. От заботливости она и покоя себе не дает, оттого и радуется мало.
Васюта босиком прошлепал к маме. Она латала белье, сидя на лавке под окном. Морщины и пряди седых волос были отчетливо видны в солнечном свете.
— Мама, я вырасту большим — еще не так утешать тебя буду! — сказал Васюта.
— Надежда моя! — ответила мать.
Они сели пить чай, и Васюта все утро рассказывал маме о своих делах, о Шурике Марфине и сегодняшнем празднике.
Сегодня во многих домах готовились к празднику. Володя и Павел Афанасьевич с утра утюжили костюмы.
В Петином общежитии была суета. На койках валялись галстуки, на спинках стульев висели парадные пиджаки и рубашки; в комнатах стоял крепкий запах одеколона и гуталина.
Празднично начался день и в доме Брагиных. Во всяком случае, Василий Петрович встал после сна в хорошем расположении духа. Долго плескался в ванне, по-молодому насвистывая веселую песенку, и пришел завтракать надушенным, выбритым — хоть сейчас на концерт!
— Наконец ты готов! — улыбнулась Елизавета Гавриловна.
Василий Петрович удивился необычной живости ее взгляда и голоса. Он неторопливо намазывал хлеб маслом, маленькими глотками пил кофе и старался понять, почему она так молода и оживленна сегодня. Сам частенько уклоняясь от прямых ответов, Василий Петрович не любил спрашивать. Он предпочитал наблюдать.
— Я сегодня пораньше пойду на концерт. Надо помочь ребятам, — сказала Елизавета Гавриловна.
Она говорила об обыкновенных вещах, но глаза ее блестели, каждая черточка лица улыбалась. Василий Петрович пожал плечами и ничего не спросил. Юрий тоже молчал.
— Ах, какие вы! Какие вы, право!.. — с досадой воскликнула Елизавета Гавриловна. — Вчера мне сказали на родительском комитете, что нынче на вечере будут в президиум выбирать… меня! Слышите, вы! За что же меня? — Елизавета Гавриловна смущенно развела руками. — Я совсем мало сделала. Только в родительском комитете работаю да учусь. А они говорят — заслужила…
— Мама, ты будешь в президиуме? Вот здорово! — обрадовался Юрий.
Теперь он с удовольствием ждал предстоящего вечера. Пусть-ка Володька убедится, какая у него мать!
Василий Петрович уткнулся в газету. Можно подумать, что он заучивал наизусть передовую.
Елизавета Гавриловна собрала посуду, посидела, хмуря брови и ожидая чего-то.
Василий Петрович читал, закрывшись газетным листом. Он отложил газету, когда остался в комнате один.
«Итак, я работаю на заводе пятнадцать лет, но мне никогда не оказывали никакого особенного почета. Она же два-три месяца похлопотала по делам школы, и уже ее уважают и ценят. И друзья у нее…»
Василий Петрович взъерошил редеющие волосы и вздохнул.
Кто бы поверил полгода назад, что его тихая Лиза станет общественной деятельницей!
И ведь не остановишь теперь. Куда там!
Василий Петрович долго сидел в одиночестве, погрузившись в раздумье. Самолюбие его было ранено. Он наотрез отказался идти сегодня на вечер.
…В заводском клубе собирался народ. Юрий пришел, когда зал был почти полон; от красных пионерских галстуков весело рябило в глазах.
— Юра! Сюда! Место занято! — пронзительным голосом кричал Миша Лаптев.
Юрий притворился, что не слышит. Он встал неподалеку от сцены, поискал глазами мать, но не увидел.
— Вот кто мне нужен! — раздался голос Андрея Андреевича. — Идем к народу, любитель уединения!
— К нам, Андрей Андреевич! К нам! — звали восьмиклассники.
Андрей Андреевич посадил Юру рядом с собой. Уж не нарочно ли по другую руку возле себя он посадил Володю?
— Сядем рядком, поговорим ладком! — сказал учитель. — В кружке у тебя хорошо. С ученьем хорошо. Так что же плохо? — спросил он Юрия, пытливо вглядываясь ему в лицо.
— Ничего плохого, — потупился Юрий.
И тут зазвенел, залился колокольчик. Вечер молодежи, посвященный борьбе за мир, открылся.
— Предлагаю выбрать в президиум рабочего-передовика Петра Брунова… — сказал секретарь парткома Григорий Данилович Бирюков.
— Ура! Ура! — ответил хор восьмиклассников.
— …Изобретателя Павла Афанасьевича Новикова!.. Заслуженного учителя и депутата горсовета Андрея Андреевича!..
Ох, что тут поднялось в зале! Крики, шум, гром…
А в голове Юрия вихрем кружилось: «Не выберут маму! Нет-нет! Ни за что. А если и назовут, никто хлопать не станет».
И вдруг…
— Предлагаю выбрать в президиум члена родительского комитета школы общественницу Елизавету Гавриловну Брагину!..
Сердце Юрия замерло.
— Ребята! Нашего Брагина мать! — взвизгнул Толя Русанов.
— Бра-ги-ну! Бра-ги-ну! — бушевали восьмиклассники.
«Что это? За что они так? Вот какие они!» — чуть не плача от волнения, думал Юрий.
Андрею Андреевичу надо было в президиум.
— А что я вижу! Плохое-то, верно, у нас уже позади, — сказал учитель, похлопал по плечу Володю и Юрия и ушел.
Они остались почти рядом.
«Сейчас возьму и заговорю с Володькой как ни в чем не бывало», — мысленно подбадривал себя Юрий.
«У него адское самолюбие. И у меня самолюбие, а все-таки неохота больше с ним враждовать», — думал Володя.
Мальчики взглянули друг другу в глаза и отвернулись. Вот беда: они не знали, как начать разговор. Кроме того, освободившийся стул между ними разделял их.
А на трибуну уже вышел Григорий Данилович.
Зал был полон молодежи: в передних рядах сидели школьники с комсомольскими значками на гимнастерках и в пионерских галстуках, подальше — заводские парни и девушки.
Секретарь парткома, обращаясь к залу, сказал:
— Товарищи! Племя молодое!..
Ребята слушали доклад, а в ряду восьмиклассников, незаметное залу, происходило движение.
Толя Русанов напирал плечом на своего соседа Володю, потихоньку теснил его к стулу Андрея Андреевича. Коля Зорин со своей стороны навалился на Юрия Брагина.
— Пододвинься немного, — шептал Русанов Володе.
— Уж очень ты свободно расселся, — шепнул Юрию Зорин. — Двигай-ка, двигай!
— …Давайте, ребята, лучше учиться! Лучше работать! Крепко дружить! — закончил доклад Григорий Данилович.
Как раз в этот миг Русанов и Зорин поднажали как следует, и Володя с Юрием очутились рядом на стуле Андрея Андреевича. Их притиснули так близко друг к другу, что шелохнуться невмочь.
— Сделано дело! — облегченно вздохнул Коля Зорин.
Володя покосился на Юрия. И Юрий на него покосился. И вдруг они засмеялись.
По рядам восьмиклассников прошел одобрительный гул.
— Ура! Да здравствует мир! — кричали ребята.
— А что? Мы и правда мирные люди! — подтвердил Толя Русанов.
— Пока враги не напали. А нападут — вот! — показал Коля Зорин кулак.
В конце заседания на сцене появились Васюта и Шурик.
Они несли белый корабль с красными флагами и, подойдя к рампе, подняли его высоко, чтобы всем было видно, а сами смотрели не в зал, а друг на друга. Все догадались, что они оробели.
Кто-то крикнул:
— Пионеры, не бойтесь!
«Выступай!» — говорил глазами Шурик.
— Лучше ты выступай, — шепотом ответил Васюта.
— Васюта, я не знаю, как начинать.
— Скажи: товарищи!
— Ты сам, Васюта, скажи.
Они разом повернули лица к народу и хором сказали:
— Товарищи рабочие и школьники!
— Что мы наделали! — тихонько охнул Шурик.
— Товарищи рабочие и школьники! — повторил Васюта баском, глядя в зал немигающим взглядом. — Мы дарим защитникам мира нашу яхту!
Он замолчал, потому что сотни глаз на него смотрели из зала, сотни ламп сияли над залом, сотни красных галстуков сливались в горячее пламя. Все смешалось в голове у Васюты. Он забыл свою речь.
— Говори самое главное, пионер! — подсказал из президиума чей-то голос.
Васюта собрал силы и громко крикнул самое главное:
— Да здравствует Советский Союз!
А впереди был концерт.
На середину сцены выкатили черный, блестящий рояль.
— Ты разлюбил музыку, Володя? — спросил Юрий.
— Ой, нет!
— Марфина! — послышались возгласы.
Володя увидел возле рояля Ольгу.
— Чайковский. «На тройке».
Ольга села за рояль, и Володя услышал знакомые звуки.
Вспомнился яркий, солнечный день, широкая Волга, словно поле, занесенное снегом, дружба с отцом и смелость на сердце. Хорошо жить!
А тройка несется по зимней дороге, поет под полозьями снег, поют солнце, небо и лес… Играй, Ольга, дольше!..