— Ты дал хороший отпор Брагину, — продолжал рассуждать Женька. — И поделом. Не оборвал бы Юрий, Андрей Андреевич многое еще мог порассказать. Я так и ждал — вот начнет. Я и сам бы… Знаешь, почему я о Миклухо-Маклае добавил? — спрашивал Женя, выпячивая грудь в полосатой тельняшке. — Оказывается, Миклухо-Маклай боролся против войны. Он приехал в Новую Гвинею и помирил два враждующих племени. А как это было? Ну смельчак! А принципиальность какая! Слушай, как это было… Да ты не слушаешь? — прервал Женька рассказ, заглядывая Володе в глаза.
— Слушаю. Только вот что, Женька… надо мне домой. Важное дело.
— Секрет? — понял Женя.
— Секрет.
Женя задумчиво свистнул и не стал любопытствовать. Мужчина должен быть сдержанным.
— Заинтересуешься — возьми у меня книгу почитать о Миклухо-Маклае. Завтра притащу в школу. До завтра.
— До завтра, — нерешительно ответил Володя.
Открыть Женьке тайну?
Нет, нет! Пока — нет.
Всего несколько дней назад Володя сам не поверил бы, что будет учиться музыке, а главное, что так захочет учиться.
Сегодня первый день. Может быть, Володя никому, даже Женьке, не заикнулся о нем, потому что учительницей была Ольга? Может быть.
Он старался представить, что сейчас делается у Марфиных. Ольгин дом был решительно ни с чем не сравним, необыкновенен. Володя думал о нем с удивлением.
Между тем как раз в то время, когда, наскоро пообедав и надев новую рубашку, он в ожидании назначенного часа механически заучивал грамматические правила, в семье Марфиных разыгрывалась история, которая могла произойти в любом, самом обыкновенном доме.
Началось с того, что, вернувшись из школы, Шурик никого не застал, кроме Ольги.
— Тебе не нужно сходить куда-нибудь? — спросил Шурик.
— Как раз надо уйти, да, боюсь, ты забудешь Татьяну стеречь, — недоверчиво ответила Ольга. — Татьяна спит.
— Я буду подкрадываться к ней на цыпочках и слушать.
— Ну ладно. Не шали без меня!
Ольга ушла, а Шурик вынул из школьной сумки синюю лодочку. Вожатый Кирилл Озеров дал ему эту моторку на один вечер.
Оставшись один, Шурик поставил посреди кухни таз и до краев налил водой.
«Теперь приходил бы скорее Васюта!» — думал он, любуясь моторкой, у которой все — палуба, рубка, нос и корма — было настоящее и в то же время игрушечное.
На крыльце послышался шум. Это Васюта сбивал с валенок снег, стуча носками и пятками о приступки.
Он вошел, снял шапку, шубу и валенки, свалил все в одну кучу на лавке и оказался коренастым, большеголовым пареньком, с круглым носом, слегка тронутым веснушками.
— Здравствуй! Мать насилу пустила!
— Где бензин? — спросил Шурик.
Васюта молча подтянул длинные, до пяток, штаны.
— Не достал? — понял Шурик.
Они присели на корточки у таза. В воде скучно стояла неподвижная лодка.
— Если бы моя мать была бакенщицей! — упрекнул Шурик.
— Ну и что? Думаешь, у бакенщиков целые бензинные склады?
— Да ведь ты обещал!
— Обещал, а не вышло. Я не на мать, а на другого человека надеялся.
Шурик толкнул лодку. Она колыхнулась, но не тронулась с места.
— У Ольги есть одеколон, папа подарил на рождение, — нерешительно сказал Шурик.
— Валяй, — одобрил Васюта. Отольем маленько на пробу. Поглядим. Может, лодка и не двинется. Может, враки.
Шурик побежал в Ольгину комнату и взял одеколон.
Они вложили в мотор кусок ваты, полили одеколоном, зажгли — пламя взвилось голубым язычком, и лодка побежала по кругу.
— Гляди-ка, — сказал Васюта, — пошла, как настоящая! Маленьких бы человечков еще туда насажать!
Лодка сделала два круга и стала. Мальчики еще раз заправили мотор.
— Давай по очереди пускать, — предложил Шурик.
— Упросить бы вожатого — пусть отдаст навсегда. Мы весной на Волге ее запустили бы, — фантазировал Васюта.
— На Волге нельзя — уйдет.
— Куда она уйдет? Бензин кончится — и стоп.
Тут они заметили, что одеколона в узеньком флаконе осталось на донышке.
— Вот тебе и раз! — удивился Васюта.
— Теперь изругают.
— Не изругают, — храбрился Шурик.
— Разбавь водой, — посоветовал Васюта. — Будет пахнуть, и ладно! Баловство какое — одеколон! И без одеколона можно прожить.
— Конечно, можно, — упавшим голосом согласился Шурик.
— Ну, давай убирать, — решил Васюта.
В это время вернулась Ольга.
— Что такое? Что вы здесь делали? Чем здесь пахнет? Мой одеколон? Шурка, как ты посмел?
— И без одеколона можно прожить, — пробормотал Шурик, толкая Васюту плечом, чтобы тот утекал от расправы.
— Что-о? — возмутилась Ольга. — Взял не спросившись! Разлил! Ну, я тебя проучу!
— Учительница какая нашлась! — буркнул Шурик, ужасаясь тому, что Васюта все еще возится в углу с одеждой.
Уходил бы поскорее: неизвестно, до чего доведет Шурика его независимость!
И, едва Васюта ушел, Шурик заревел, потому что чувствовал себя кругом виноватым и оставался теперь в полной власти Ольги.
— Неблагородный, неблагородный! — твердила Ольга, топая ногами.
Анастасия Вадимовна застала весь дом в слезах.
— Как ты решился взять без спросу чужую вещь? — расстроенно спрашивала Шурика Анастасия Вадимовна.
— Я не мог удержаться.
— Уйди! Не хочу с тобой разговаривать! — сказала Анастасия Вадимовна. — Уйди и ты, — велела она Ольге.
Анастасия Вадимовна не знала, кто ее больше огорчил —= Шурик или Ольга.
«А я-то мечтала вырастить детей щедрыми, чуткими! — думала она. — Крики, слезы, чуть ли не драка! Из-за чего? Из-за одеколона».
Анастасия Вадимовна закрылась с Татьяной у себя в комнате. Ольга спряталась в своем уголке. Шурик, поревев, сел за книги.
В это время Володя и явился на урок музыки к Ольге.
НЕУЖЕЛИ?
Он неуютно почувствовал себя уже в кухне, встреченный странным молчанием Шурика, который вышел на стук открыть дверь. Шурик подождал, пока Володя, не зная, куда повесить пальто, пристроил его на гвоздь здесь же, в кухне, уронив при этом два раза шапку.
— Мама там, — показал Шурик налево из столовой закрытую дверь. — А там Ольга, — кивнул он направо.
Дверь к Ольге оказалась тоже закрытой. Володя постучал и вошел.
Ольга сидела, облокотившись на крышку рояля. Володя заметил, что она смущена, чуть ли не испугана его появлением.
— Здравствуй, — сказал он растерявшись.
— Здравствуй, — натянуто ответила Ольга. — Начнем.
Она тут же приступила к уроку. Ее холодный тон сбил Володю с толку.
— Понятно? — спросила Ольга, объяснив клавиатуру.
— Нет. Не очень, — сознался Володя.
— Что тут можно не понять? — Ольга с досадой пожала плечами. — Малая октава, большая, контроктава… Разберем теперь ноты. Мы идем ускоренным темпом.
Володя похолодевшими от волнения пальцами впервые в жизни сыграл: соль, ми, фа…
Ольга была равнодушна и замкнута, Володя робел перед ней, как ни перед одним учителем в школе. Что ж, урок есть урок! Усваивать музыкальную грамоту оказалось не веселей и не легче, чем немецкий алфавит. Какая бездна труда лежит между первым фортепьянным этюдом и тем, что Володя недавно слышал в музыкальном училище!
— Упражняйся. Играй со счетом, — сказала Ольга и оставила его одного.
Несколько секунд она помедлила за дверью, откуда доносился его робкий голос: «Раз-и, два…» Ей хотелось плакать от досады.
Она ждала Володю с непонятным для самой себя нетерпением. А если бы сегодня он пришел немного раньше!.. Вдруг он стоял на крыльце, когда она орала на Шурика? Или, может быть, встретил Васюту и тот ему все рассказал? Но, если Володя и не подозревает о том, что Ольга умеет браниться и реветь из-за разлитого одеколона, все равно у нее пропала охота говорить с ним о музыке.
Она вошла к матери.
Анастасия Вадимовна штопала чулки. На письменном столе, между книгами и чернильным прибором, лежала груда чулок, на коленках и пятках которых Шурик ухитрялся протирать дыры величиной с кулак. Анастасия Вадимовна отваживалась штопать эти необъятные дыры только в тех случаях, когда неспокойно на сердце. Она молча подняла глаза на Ольгу.
— Я не буду заниматься с Володей, — сказала Ольга безразличным тоном, но подбородок ее вдруг задрожал.
— Почему?
— Не знаю. Просто так. Поди скажи ему, что не буду.
Анастасия Вадимовна воткнула иглу в клубок ниток. Кажется, штопка на сегодня закончена.
— Растолкуй все же, в чем дело? — спросила она, беря Ольгину руку. (Узкая, неокрепшая рука. И душа у тебя еще неокрепшая, девочка!) — Ну, растолкуй же.
— Не хочу я с ним заниматься. Не могу. Сама не понимаю отчего, — сдавленным голосом ответила Ольга, опустив голову, чтобы не встретиться с матерью взглядом.
Но мать приподняла за подбородок лицо Ольги и посмотрела в ее опечаленные глаза:
— А я понимаю. Стыдно?
Ольга молчала.
— Володя очень хорошо о тебе думает — и вдруг получилось, что ты как будто обманула его, — мягко сказала Анастасия Вадимовна. — Он тебя уважает, а ты сегодня сама не уважаешь себя. И тебе неловко. Что же теперь делать?
— Что? — невольно повторила Ольга.
Анастасия Вадимовна собрала в охапку чулки, спрятала в мешок и понесла в шкаф.
— Что? Ну, мама! — со слезами в голосе спрашивала Ольга, следуя за ней по пятам.
— Надо стараться быть красивой не только напоказ, моя дочь! — сказала Анастасия Вадимовна без улыбки, но со сдержанной лаской проводя ладонью по щеке Ольги. — На людях мы привыкли держаться с достоинством. Научись всегда быть достойной. Дома, наедине с собой. Ольга, ты поняла?
В дверь просунулась голова Шурика:
— Помирились? Мамочка, да?
— Иди сюда, — позвала Ольга. — Не сердись. Я не сержусь.
— Да-a, чуть не избила!..
— Об этом забудем, — твердо сказала Анастасия Вадимовна. — Мир. Идемте-ка выручать музыканта.
Володю действительно пора было выручить. Он так долго упражнялся, что затосковал над своим первым этюдом.