— Хорошо. Большие успехи, — похвалила Ольга, с пылающим лицом входя в комнату.
От ледяной строгости, с какой она только что преподавала Володе основы музыкальной грамоты, не осталось и следа.
«Значит, это был просто педагогический прием», — с облегченным сердцем подумал Володя.
Но почему-то развеселился и Шурик. Все повеселели.
Анастасия Вадимовна зажгла верхний свет, и игрушечная комнатка Ольги, с пестрыми обоями, книжной полкой и бюстом Пушкина на черном рояле, стала, как в прошлый раз, привлекательной.
Ольга достала с полки книгу:
— Вот. Я приготовила тебе для доклада: «Чайковский, творчество».
— А не послушать ли нам Чайковского? — предложила Анастасия Вадимовна.
Она села на диван, Шурик подлез ей под руку, прижался.
— Мы устроились. Начинай, — сказал он сестре.
— Да, мама? — нерешительно спросила Ольга.
Володя заметил — Ольга сегодня ласкова и застенчива с матерью. У Володи не было матери. Он потерял ее через час после того, как появился на свет. На столе у отца стоит фотографическая карточка. Володя помнит ее с детства. Когда они жили не в большом новом доме на Гражданской улице, а, как Марфины, в деревянном флигельке, обнесенном забором, карточка так же стояла у отца на столе. Но ни разу в жизни Володе не пришлось вслух сказать: «Мама!»
А если бы и у него была мать…
Что такое Ольга играет?
Володя сидит на кончике дивана, молчит и слушает музыку и то неясное и красивое, что в нем пробуждается в ответ. Как тревожно и странно! Все необыкновенно.
Он не знал, что можно быть одновременно и печальным и радостным.
Но в это время вернулся Михаил Осипович.
— Фуги! Бахи! Контрапункты! Симфонии! — загудел на весь дом его добродушный и трезвый, как математическое вычисление, голос. — А! Новообращенный музыкант тоже здесь?
— Папа всегда шутит! — смутилась Ольга, закрывая рояль.
Она постояла в кухне, пока Володя одевался, роняя то книгу, то шапку, то варежки.
— Теперь ты понимаешь Чайковского? — спросила Ольга, прикладывая ладони к разгоревшимся щекам и не замечая неловкости Володи.
— Не знаю, — колебался он. — Надо послушать еще раз.
Ольге понравился этот осторожный ответ. Он показался ей вдумчивым.
— Володя, очевидно, у тебя все же есть способности, — решила она.
«Неужели? Неужели?» — думал Володя, возвращаясь домой от Марфиных. Если бы действительно у него оказался талант, он посвятил бы музыке всю свою жизнь! В прошлом году под влиянием Юрия Володя интересовался техникой. Но потом это кончилось. Должно быть, к технике у него нет способностей. А еще раньше, в пятом классе, Володя думал — лучше всего быть художником. Как он любил тогда рисовать! Он рисовал без конца. И все-таки никогда ничто раньше не влекло его так, как влечет теперь музыка!
«Раз у меня есть способности, а уж Ольга разбирается в этом, — думал Володя, — значит, я должен быть музыкантом, Обязательно сочиню симфонию… Про Волгу, наш город… Нет, лучше я сочиню вообще о нашей стране. Сочиню-ка я героическую симфонию…»
Удивительно! Володя чувствовал себя сегодня способным на все. Если бы кто-нибудь понаблюдал сейчас за ним со стороны, подумал бы, верно: вот идет человек, которому нипочем самое трудное дело.
Оглянувшись, Володя заметил, что кто-то действительно за ним наблюдает. Во всяком случае, его догоняли.
Володя узнал отца:
— Папа! Вот здорово!
Они утром не выделись. Отец ушел на работу раньше, чем Володя проснулся.
— С завода? Папа, почему так поздно сегодня?
— Задержался. А я смотрю, впереди паренек шагает. Кто бы, думаю? Ан это сын. Из школы?
— Нет, с занятий, — неопределенно ответил Володя, еще не зная, как отец отнесется к его музыкальным урокам. — Папа, что нового?
Отец махнул рукой.
— Что? — испугался Володя. — Не приняли скалку? Отказали? Ошибка?
Отец остановился и искал в карманах папиросы.
В густой синеве вечернего неба над снежной улицей холодно светила луна. В ярком свете Володя отчетливо видел устало опущенный рот и морщины на лбу отца.
— Папа! Если ты ошибся, — несмело спросил он, — ты будешь опять добиваться? Папа? Или ты решил отступить?
Отец промолчал. Володя тронул отца за рукав и позвал:
— Пойдем домой, папа.
«ЕСТЬ ЧЕГО ЖДАТЬ, КОЛИ ЕСТЬ С КЕМ ЖАТЬ»
Павел Афанасьевич молча шел рядом с Володей и в мыслях перебирал весь сегодняшний трудный день. Он проснулся сегодня глубокой ночью, словно от толчка. Проснулся и больше не сомкнул глаз, тяжело ворочаясь с боку на бок в кровати, пока за окном не звякнул первый трамвай.
Тогда Павел Афанасьевич встал, потихоньку оделся и вышел на кухню вскипятить кофе перед уходом на завод. Бабушка все же услышала.
— Экую рань, суматошный, поднялся! — кряхтела она, разжигая примус. — Спалишь ты себя раньше времени, Павел Афанасьевич!
Он отшутился:
— Не тужите. Хватит меня на мой век.
Есть не хотелось, но Павел Афанасьевич все же плотно позавтракал, покурил, тщательно замотал шею шарфом и вышел, когда на дворе едва занимался рассвет.
Вьюга улеглась. Морозило. Под ногами звонко хрустел снег. Кое-где над домами стояли прямые струйки дымков. Небо с редкими, крупными, сильно мерцающими звездами медленно, словно нехотя, пробуждалось, светлело и все выше поднималось над городом.
Павел Афанасьевич с наслаждением вдыхал свежий воздух. Тревога, разбудившая его ночью, постепенно улеглась.
«Верно ведь, суматошный! — улыбнулся он. — Чего я грызу себя? Бывало, чтобы нужное рационализаторское предложение закопали в архив? Не бывало. И не будет. Выдержка, Павел Афанасьевич, выдержка!»
Он вошел в цех. Все его слесарное отделение при цехе контрольно-измерительных приборов размещалось в одной комнате. Здесь не было ни поражающих грандиозностью и шумом машин, ни конвейеров, но Павел Афанасьевич любил свою слесарную и ревностно следил за тем, чтобы каждое рабочее место содержалось в образцовом порядке. Его собственный столик, где в запертых ящиках хранились наряды на работу, журналы с рабочими записями, чертежи, всегда был накрыт листом белой бумаги, возле чернильного прибора стоял хорошенький настольный календарик, и с первого же взгляда на этот уютный, обжитой уголок можно было понять: человек, поселился здесь добротно и прочно. Впрочем, добротность, обжитость здесь ощущалась во всем, и ученики, попадая из фабзавуча в отделение Павла Афанасьевича, быстро привыкали любить станок и щеголять друг перед другом его аккуратным видом и до блеска начищенными частями.
Сегодня был получен новый наряд на ремонт деталей для терморегулятора в цех вулканизации. Павел Афанасьевич, придя на завод до сменного гудка, наметил дневные нормы, проверил запас материала, оглядел станки и инструменты.
Тоненькими голосами запели станки. Слаженность, какой начался день, развеселила Павла Афанасьевича.
Он почувствовал упрямое желание действовать.
«Хватит! Дожидаться у моря погоды больше не буду. Пойду напролом. Выдержка — дело хорошее, однако под лежачий камень вода не течет, это тоже верно».
Под конец смены он вошел в кабинет начальника бриза Романычева в самом воинственном расположении духа.
По тому, как Романычев рассеянно кивнул в его сторону, приглашая садиться, как одернул халат, сердито выдвинул ящик стола и тотчас задвинул, Павел Афанасьевич понял — начальник бриза недоволен его приходом.
Чувствуя, как в нем закипает гнев, Павел Афанасьевич, чтобы не сорваться, молчал.
«Пусть-ка сам заговорит. А мы послушаем. Пусть». Действительно, перестав суетиться, Романычев откинулся на спинку стула и сложил на животе пухлые, короткопалые руки:
— Пришел?
— Нужда привела, — сдержанно ответил Павел Афанасьевич.
— Твоя скалка вот у меня где сидит! — Романычев постучал себя кулаком по загорбку. — Индивидуалист ты, Павел Афанасьевич!
— Эк, куда хватил! — не обидевшись даже, удивился Павел Афанасьевич.
— Ну как же не индивидуалист? — брюзгливым тоном продолжал Романычев. — Если с государственной точки зрения посмотреть на перспективы завода, так ведь скалка твоя — пустячок, Павел Афанасьевич!
— Мой «пустячок», значит, стал поперек перспективам завода?
— Не погоняй ты меня, Новиков, родной! Не вытягивай душу! — плачущим голосом уговаривал Романычев. — Руки у нас до тебя не дошли. У нас сейчас в подготовительном цехе…
Павел Афанасьевич вскочил.
— Я о подготовительном цехе пришел сюда говорить или о своем предложении? — закричал он. — Ты каждого, кто тебе предложение приносит, индивидуализмом коришь?
— Ну буян! Эк буян! — вздохнул Романычев.
— Долго протянете? — собираясь уйти, резко бросил Павел Афанасьевич.
— Недолго! Ох! Ох! Недолго! — заохал Романычев. — В технический отдел на заключение дал твою скалку, неприветливый ты человек!
— Василию Петровичу?
— Да. Опять недоволен? И рационализаторская бригада цеха скалкой твоей занялась. Мало? Что еще? Говори.
— Ничего. До свиданья.
Должно быть, оттого, что он рассердился еще в кабинете начальника бриза, и разговор с Василием Петровичем получился нескладным.
Он разыскал инженера в сборочном цехе.
— Рассмотрели предложение? — закричал Павел Афанасьевич, подойдя к инженеру.
Тот пожал плечами.
— Когда? — еще громче закричал Павел Афанасьевич, стараясь перекричать шум станков.
Тот снова пожал плечами.
Павел Афанасьевич постоял, махнул рукой и, сутулясь, пошел вдоль цеха. Он глядел под ноги, но все же заметил усмешку на безбровом, гладком, как у женщины, широкощеком лице Путягина. Этот Путягин по выработке нормы шел вторым за Петей Бруновым. А неясный, однако, человек — все помалкивает.
Кажется, он выдвинут в рационализаторскую бригаду. Эх, неважны твои дела, изобретатель Новиков!
На лестничной площадке при выходе из цеха Павла Афанасьевича неожиданно догнал инженер.
— Занят по горло, — извиняющимся тоном сказал инженер. — Голубчик, вы не поверите… Придется подождать.