Некоторое время я еще просидел в ущелье, потом встал и, с трудом борясь с разбушевавшейся грозой, направился к краалю Дугузы. Подходя к краалю, я услыхал крики ужаса, раздававшиеся среди рева ветра и свиста дожди. Я спросил о причине тревоги, мне отвечали, что с неба упал огонь на хижину царя в то время, как он спал в ней, что вся крыша сгорела, но что дождь потушил огонь.
Я стал подвигаться дальше, пока не дошел до большой хижины и не увидел при свете луны, которая теперь сияла на небе, что перед хижиной стоял Чека, дрожа от страха. Дождевая вода ручьями сбегала с него, пока он пристально смотрел на свое жилище, тростниковая кровля которого была сожжена.
Я поклонился царю, спрашивая его, какое случилось несчастье. Он схватил меня за руку и прижался, как прижимается к своему отцу ребенок при виде палачей, и втащил меня за собой в небольшую хижину, стоящую рядом.
— Бывало, я не знавал страха, Мопо, — сказал Чека на мой вторичный вопрос, — а теперь я боюсь, да, боюсь так же, как в ту ночь, когда мертвая рука Балеки призвала кого-то, кто шел по лицам умерших!
— Чего тебе бояться, царь, тебе, властителю всей земли?
Тогда Чека нагнулся ко мне и прошептал.
— Слушай, Мопо, мне снился сон. Когда окончился суд над колдунами, я ушел и лег спать, пока еще было светло, потому что я почти совсем не могу спать, когда мрак окружает землю. Сон мой покинул меня — сестра твоя Балека унесла его с собой в жилище смерти. Я лег и уснул, но явилось сновидение с закрытым лицом, село рядом со мной и показало мне картину. Мне почудилось, что стены моей хижины упали, и я увидел открытое место; в середине этого места лежал я, мертвый, покрытый ранами, а кругом моего трупа ходили братья мои, Динган и Умглангана, гордые, как львы. На плечах Умглангана надет был мой царский плащ, и на копье была кровь. Потом, во сне моем, Мопо, ты приблизился и, подняв руку, отдал царские почести братьям моим, а ногой ударил мой труп, труп своего царя. Потом видение с закрытым лицом указало вверх и исчезло, я проснулся, и огонь пылал на кровле моей хижины. Вот что снилось мне, Мопо, а теперь, слуга мой, отвечай: почему бы мне не убить тебя? Тебя, желающего служить другим царям и воздавать царские почести принцам, моим братьям? — И он взглянул на меня.
— Как желаешь, царь! — отвечал я кротко. — Без сомнения, твой сон не предвещает добра, а еще худшее предзнаменование — огонь, упавший на твою хижину. А все же… — и я невольно остановился, придумав хитрый план. На следующие вопросы царя я отвечал намеком на возможность убить принцев, если призвать отряд «Убийц», находившийся в дне пути отсюда.
— Если бы даже все слова, произнесенные тобой, были ложью, эти последние слова — истина, — сказал Чека, — еще знай, слуга мой: если план не удастся, ты умрешь не простой смертью. Иди!
Я знал прекрасно, отец мой, что Чека осудил меня на смерть, хотя сначала с моей помощью хотел погубить принцев. Но я не боялся, так как знал и то, что наконец наступил час Чеки.
Ночью я пробрался в хижину принцев и сообщил им об угрожавшей опасности. Оба принца задрожали от страха, узнав о намерении царя убить их. Тогда я рассказал им, что побудительною причиной убийства послужил сон Чеки. Тут вкратце я передал и его содержание.
— Кто надел царский плащ? — спросил Динган тревожно.
— Принц Умглангана! — ответил я медленно, нюхая табак и следя за обоими принцами через край табакерки.
Тогда Динган, мрачно хмурясь, взглянул на Умглангану, но лицо Умгланганы было подобно утреннему небу.
— Чеке снилось еще вот что, — продолжал я, — будто один из вас, принцы, завладел его царским копьем!
— Кто завладел царским копьем? — спросил Умглангана.
— Принц Динган! А с копья капала кровь!
Тогда лицо Умгланганы стало мрачным, как ночь, а лицо Дингана прояснилось, как заря.
— Снилось еще Чеке, что я, Мопо, ваш пес, недостойный стоять рядом с вами, приблизился к вам и воздал вам царские почести!
— Кому воздал ты царские почести, Мопо, сын Македамы? спросили в один голос оба принца.
— Я воздал почестей вам обоим, о двойная утренняя звезда, принцы зулусов!
Тогда принцы взглянули по сторонам и замолчали, не зная, что сказать: они ненавидели друг друга. Однако опасность заставила их забыть вражду.
— Нельзя ли подняться теперь и напасть на Чеку? — спросил Динган.
— Это невозможно, — отвечал я, — царя окружает стража!
— Не можешь ли ты спасти нас, Мопо? — простонал Умглангана. — Мне сдается, что у тебя есть план для нашего спасения!
— А если я могу вас спасти, принцы, чем наградите вы меня? Награда должна быть велика, потому что я устал от жизни и не стану изощрять своей мудрости из-за всякого пустяка! — Тогда оба принца стали мне предлагать всякие блага, каждый обещая более другого, подобно тому, как два молодых соперника засыпают обещаниями отца девушки, на которой оба хотят жениться. Я слушал их и отвечал, что обещают они мало, пока оба не поклялись своими головами и костями своего отца Сенцангаконы, что я буду первым человеком в стране после них, царей, и стану начальником войск, если только укажу им способ убить Чеку и стать царями. После того, как они дали клятву, я заговорил, взвешивая свои слова.
— В большом краале за рекой, принцы, живет не один полк, а два. Один носит название «Убийц» и любит царя Чеку, который щедро одарил его, дав им скот и жен. Другой полк зовут «Пчелы», и он голоден и хотел бы получить скот и девушек, кроме того, принц Умглангана — начальник этого полка, и полк любит его. Вот мой план: вызвать «Пчел» именем Умглангана, а не «Убийц» именем Чеки. Нагнитесь ко мне, принцы, чтоб я мог сказать вам два слова!
Тогда они нагнулись, и я зашептал им о смерти царя, и в ответ сыновья Сенцангаконы кивали головами, как один человек. Потом я встал и выполз из хижины, как и вполз в нее. Разбудив верных гонцов, я послал их, те быстро исчезли во мраке ночи.
СМЕРТЬ ЧЕКИ
На следующий день, часа за два до полудня. Чека вышел из хижины, где просидел всю ночь, и перешел в небольшой крааль, окруженный окопом, шагах в пятидесяти от хижины. На мне лежала обязанность день за днем выбирать место,
где царь будет заседать, чтобы выслушивать мнение своих индуновnote 5 и произносить суд над теми, кого он желал умертвить; сегодня же я избрал это место. Чека шел от своей хижины до крааля один, и, по некоторым соображениям, я пошел за ним. На ходу царь оглянулся на меня и тихо спросил:
— Все ли готово, Мопо?
— Все готово. Черный! — отвечал я. — Полк «Убийц» будет здесь в полдень!
— Где принцы, Мопо? — снова спросил царь.
— Принцы сидят в домах своих женщин со своими женами, царь, — отвечал я, — они пьют пиво и спят на коленях своих жен!
Чека мрачно улыбнулся.
— В последний раз, Мопо!
— В последний раз, царь!
Мы дошли до крааля, и Чека сел в тени тростниковой изгороди, на воловьи кожи. Около него стояла девушка, держа тыквенную бутылку с пивом, здесь же находился старый военачальник Ингуацонка, брат Унанды, Матери Небес, и вождь Умксамама, которого любил Чека. Вскоре после того, как мы пришли в крааль, вошли люди, несшие журавлиные перья. Царь посылал их собирать эти перья в местах, лежащих очень далеко от крааля Дугузы, и людей немедленно допустили к царю. Они долго не возвращались, и царь гневался на них. Предводитель этого отряда был старый вождь, который участвовал во многих битвах под начальством Чеки и более не мог воевать, потому что ему топором отрубили правую руку. Это был человек большого роста и очень храбрый.
Чека спросил его, почему он так долго не приносил перьев; тот отвечал, что птицы улетели из тех мест, куда его посылали, и ему пришлось ждать их возвращения.
— Ты должен был отправиться в погоню за журавлями, даже если бы они пролетели сквозь солнечный закат, непослушная собака, — возразил царь. — Уведите его и всех тех, кто был с ним!
Некоторые из воинов стали молить о пощаде, но вождь их только отдал честь царю, называл его «Отцом» и прося о милости перед смертью.
— Отец мой, — сказал начальник, — я хочу просить тебя о двух милостях. Я много раз сражался в битвах рядом с тобой, когда оба мы были молоды, и никогда не поворачивался спиной к врагу. Удар, отрубивший эту руку, был направлен в твою голову, царь, я остановил его голой рукой. Все это пустяки, по твоей воле я живу и по твоей умираю. Осмелюсь ли оспаривать повеление царя? Но я прошу тебя, чтоб ты снял с себя плащ, о царь, для того, чтобы в последний раз глаза мои могли насладиться видом того, кого я люблю более всех людей!
— Ты многоречив! — сказал царь. — Что еще?
— Еще позволь, отец мой, проститься мне с сыном, он маленький ребенок, не выше моего колена, царь! — И вождь тронул себя рукой немного выше колена.
— Твое первое желание я исполню! — отвечал царь, спуская плащ с плеч и показывая из-под него свою мощную грудь. — Вторая просьба будет также исполнена, не хочу я добровольно разлучать отца с сыном. Приведите мальчика, ты простишься с ним, а затем убьешь его своей собственной рукой, после чего убьют и тебя самого, мы же посмотрим на это зрелище!
Человек этот с черной кожей стал серым и задрожал слегка, но прошептал:
— Воля царя — приказ для его слуги. Приведите ребенка!
Я взглянул на Чеку и увидел, что слезы текли по его лицу и что словами своими хотел он только испытать старого вождя, любившего его до конца.
— Отпустите его, — сказал царь, — его и бывших с ним!
И они ушли с радостью в сердце и прославляли имя царя.
Я рассказал тебе об этом, отец, хотя это не касается моей повести, потому что только в тот день был я свидетелем того, как Чека помиловал осужденного им на смерть.
В то время, как начальник со своим отрядом выходил из ворот крааля, царю доложили на ухо, что какой-то человек желает его видеть. Он вполз на коленях. Я узнал Мезило, которому Чека дал поручение к Булалио-Убийце, правящему народом Секиры. Да, то был Мезило, но он утратил свою полноту и сильно похудел от долгих странствий, кроме того на спине у него виднелись следы палок, едва начинающие заживать.