– Нет, Андрос.
– Я Клингер. Командир, ты же хотел забрать ссыльных!
– Ссыльных? – эхом повторил я. – А где Андрос?
– Я стукнул его разводным ключом. А здорово ты нас сделал. Взял на понт своей клятвой. Так что забирай своих ссыльных, на кой черт они нам нужны? Только не убивай нас!
– Почему?
– Тогда сам останешься жив!
Остаться в живых? Но я уже свыкся с мыслью о смерти. Жизнь утратила для меня смысл. А может, из-за сильного напряжения я просто был в отключке? Стена то угрожающе надвигалась, то удалялась в такт ударам сердца.
– Командир! – крикнул Клингер. Что за странный узор на стене?
– КОМАНДИР!
Этот отчаянный вопль вернул меня к действительности.
– Очнись, командир! А то нажмешь на гашетку!
– Да, – пробормотал я, кивнул и ощутил тошноту.
– Командир, позови кого-нибудь на помощь! Мы отдадим всех ссыльных и не будем вредить, только не трогай нас.
– Не могу… – пробормотал я. – Мне необходимо распоряжаться всем кораблем.
– Командир, ради Бога! Остановись!
– Сдавайтесь!
– Нет! Ты нас казнишь! Я знаю!
– Да, казню. – Стена снова от меня отдалилась.
– Командир Сифорт, не стреляйте, не то все погибнут, и беспризорники тоже! – Клингер говорил со мной терпеливо, как с малым ребенком.
А я твердил лишь одно:
– Сдавайтесь!
– Ты нас казнишь?
– Конечно, казню, – ответил я, вспомнив, что за бунт на военном корабле полагается смерть.
– С какой же стати мы будем сдаваться?
Я попытался сосредоточиться и трезво оценить обстановку. На память пришли нужные статьи устава.
– Командир не имеет права вступать в переговоры с бунтовщиками, не должен ронять своего авторитета. Я скорее умру, чем пойду на уступки!
– Какие там переговоры! Ты просто чокнутый! Мы сдадимся! Заткнись, Сайкес, ведь мы проиграли! Не надо трибунала, командир, не надо казни. Мы будем сидеть тихо, никого не тронем, корабль останется в твоем распоряжении.
Я никак не мог вырваться из наплывавшей на сознание тьмы. Хоть бы немного продержаться!
– Я не могу оставить вас в инженерном отделении. – Каждое слово давалось мне с огромным трудом. – В другом месте. В четвертой секции.
– Опять мозги пудришь? Тут у нас электростанция, можно торговаться. По крайней мере не подохнем с голоду. Будешь нас кормить.
– Запру вас в четвертой секции и оставлю в покое. Даю слово. – Вдруг я почувствовал, что теряю сознание. По телу пробежала судорога. Из инженерного отделения доносились взволнованные голоса.
– Ладно, поверим тебе на слово, – крикнул Клин-гер. – Только позови кого-нибудь, а то свалишься, и всем нам хана.
– Касавополус, – позвал я. – Вы слышите меня? Идите в девятую секцию. – Прошла, казалось, целая вечность. Наконец открылась коридорная дверь и появился Касавополус в скафандре. Уж и не знаю, как я не грохнулся. Инженер осторожно снял мою руку с гашетки, и я осел на пол.
– Выпустите беспризорников, – услышал я, как сквозь вату, голос Тележника. – Не то нажму на гашетку. Мне наплевать на ваши чертовы жизни. И на командира тоже.
– Ладно, инженер, полегче.
Из инженерного отделения стали один за другим выходить насмерть перепуганные подростки. Кто-то бросился ко мне, обнял.
– Командир! Что с тобой?! Что они с тобой сделали?
– Анни? – прошептал я.
– Эй ты, малый, и ты, девка, – зарычал на беспризорников Касавополус. – Вынесите командира за дверь. Нажмите на кнопку, и она откроется. Всем убраться в другую секцию! Так, теперь закройте дверь!
Потолок то нависал надо мной, то удалялся. Меня взяли за руки и ноги и понесли. Тело мое провисло, щека нестерпимо болела. За дверью меня подхватили еще несколько рук и стали поднимать по лестнице.
– Боже мой! – услышал я голос Филипа. – Несите его в лазарет.
– Вначале на мостик, – прошептал я.
– Но…
– На мостик, – произнес я громче.
Наконец меня усадили в кресло, и, чтобы не сползти с него, я уцепился за подлокотники. Видимо, у меня был жар. Филип стоял рядом, чтобы поддержать меня, если я начну падать. Застонал Эдди Босс, начал медленно подниматься. Уолтер Дакко навел на него винтовку.
– Отпустите его!
Филип подошел к Эдди, пнул ботинком.
– Сейчас отведу тебя в карцер!
– В первую каюту, – приказал я.
– Его надо отдать под трибунал…
– Дакко, выйдите, – обратился я к Уолтеру, с трудом поднимаясь. Уолтер с недовольным видом удалился.
– За что ты хочешь его судить? – спросил я Филипа.
– Он же напал на вас! И задушил бы, не пусти я в ход электрошокер.
Эдди никак не мог подняться.
– Этого не было, – сказал я.
– Командир, вы нездоровы! – со слезами на глазах вскричал Филип. – Неужто забыли, что он вас душил?! Такое не прощают!
Я, шатаясь, подошел к нему.
– Я… твой… командир.
– Так точно, сэр!
– Он просто упал.
Филип побледнел и молчал.
– Повтори! – приказал я.
Филип метнул взгляд на Эдди, посмотрел на меня и, запинаясь, сказал:
– Сэр… Он, видимо, упал. Ушиб голову и потерял сознание.
– Хорошо. А теперь надо идти в лазарет. Что-то неважно я себя чувствую. – Стараясь держаться прямо, я сделал шаг-другой и остановился.
– Разрешите помочь вам, сэр, – робко предложил Филип.
Я кивнул. Он обхватил меня рукой, а я оперся на его плечо и тут заметил в глазах у Филипа слезы.
Часть III
7 августа, год 2198-й от Рождества Христова
Чай оказался очень горячим. Даже к толстой фарфоровой чашке невозможно было притронуться. Я перекладывал ее из руки в руку и наконец поставил на тумбочку возле кровати. В ногах у меня сидела Елена Бартедь.
– Пусть остынет, – сказал я.
– Конечно, – улыбнулась она.
Я тоже улыбнулся, но очень осторожно, чтобы не травмировать обожженную щеку. Три дня назад Филип приволок меня, словно пустой скафандр, сюда, в лазарет. Рана воспалилась и загноилась, началось заражение крови, а нервное напряжение так ослабило организм, что я едва не отдал концы.
В тот день Филип, Уолтер Дакко и Керрен долго совещались.
Керрен рассказал, как меня надо лечить. Филип назначил Дакко и Бартель моими сиделками, а сам принял на себя командование кораблем. Только бы он чего-нибудь не натворил, думал я с ужасом. Впрочем, хуже, чем сейчас, быть не может. И все по моей вине.
Чай потихоньку остывал. Я смотрел, как медленно поднимается из чашки пар. Лечение не очень помогало, щека все еще ныла. Вспомнилось, как отец сидел у моей постели, когда я болел; как обтирал меня мокрой губкой; вспомнился его старинный латунный заварочный чайник, помятый, исцарапанный. Горячий чай и теплую губку отец считал лучшими из лекарств. Пожалуй, это было единственным проявлением нежности ко мне.
Откинувшись на подушку, я стал перебирать в памяти события последних трех дней. Все это время я валялся в постели, страдая от боли и высокой температуры, то погружался в сон, когда мне давали снотворное, то бредил и порывался вернуться к своим командирским обязанностям.
У нас и так мало людей, а Уолтер Дакко и Елена Бар-тель по приказу Филипа неотлучно сидят у моей койки. Я не мог с этим смириться.
– Теперь я уже могу дотянуться до кнопки, мисс Бар-тель, и вызвать вас, если мне что-нибудь понадобится. Так что идите к мистеру Таеру и доложите, что я отменяю его приказ.
– Нет, сэр, этого я не сделаю, – спокойно ответила женщина.
– Но…
– Я позову гардемарина сюда. Через несколько минут явился Филип, отдал честь и, выслушав мои указания, заявил:
– Извините, сэр, мисс Бартель останется здесь, если, конечно, она вас устраивает.
От подобной дерзости я просто онемел.
– Вы понимаете, что говорите? – спросил я наконец.
– Понимаю, – ответил он и после бесконечно долгой паузы объяснил: – Сэр, я замещаю вас до вашего выздоровления. Это зафиксировано в бортовом журнале.
Я ушам своим не верил. Значит, меня временно отстранили? Ходили легенды о том, как храбрые командиры, не в силах примириться с подобной ситуацией, от вынужденного безделья оказывались на грани безумия и совершали преступления, за которые предусмотрена смертная казнь.
Командир военного корабля – это больше чем офицер. В полете он представитель Правительства ООН. Отстранить командира от должности – все равно что совершить революцию, низвергнуть Правительство. Впрочем, совсем недавно я сам просил Филипа занять мое место, но то было в минуту отчаяния. Теперь же во мне клокотала ярость.
– Только до вашего выздоровления, – повторил Филип достаточно твердо, видимо, надеясь, что я одобрю его или хотя бы пойму, – говоря точнее, вы вернетесь к своим обязанностям сразу, как только встанете на ноги, а может быть, даже раньше. Мы не можем рисковать вашей жизнью. Вы слишком серьезно болели.
– Понимаю, – процедил сквозь зубы я, сразу выдав свое недовольство.
– Керрен сказал, что вас можно считать здоровым, если два дня подряд температура и анализы крови будут нормальными. – Глаза Филипа были полны искреннего сочувствия. Он попытался улыбнуться. – Не беспокойтесь, я справляюсь с кораблем, сэр.
Он ушел на мой мостик и наверняка сел в мое кресло, а я остался лежать в лазарете под присмотром Уолтера Дакко и бледной, такой нескладной женщины.
Нет сомнений, Елена Бартель страдает какой-то нервной болезнью. Медицинского опыта у нее не было, но усердия и доброты ей было не занимать. Она помогала мне мыться и даже отправлять естественные надобности, о чем в приличном обществе не принято говорить. Она с необычайной осторожностью перевязывала мою гноящуюся рану, от которой шел отвратительный запах. Уолтер Дакко ей помогал.
– Дать вам электронный блокнот? – спросила она.
Я едва заметно кивнул. Елена протянула мне электронный блокнот.
Я вывел на экран список грузов, находящихся в нашем трюме, и стал внимательно его изучать. Надо было решить, какие грузы оставить, а какие выбросить в космос, прежде чем корабль начнет ускоряться. В который раз пришла в голову мысль – стоит ли стараться, если все наши усилия окажутся напрасными и мы перемрем, не дождавшись помощи? Нет, надо сделать все, что в наших силах, а потом положиться на милость Божью.