– Это бесподобно.
– И бесподобно дорого. Я пожал плечами.
– Жаль. – Я вытер лицо. В вертолете, по крайней мере, был кондиционер.
– Хочешь посмотреть поближе?
– Да.
– Мы можем туда добраться. Мост стоит сам по себе. Думаю, мы сможем сделать фокус и посадить вертолет между опорами моста.
Тяжелые тросы, огромные опоры, несколько чаек. Кроме нас, ни души не видно.
– В лучшие времена по этой дамбе проезжало девяносто миллионов автомобилей в год. Генсек Бон Уолтерс ассигновал огромные суммы на углубление залива. Видишь те камни? Они служили волноломом.
– Нас обвели вокруг пальца?
– Тебя это так заботит, папа?
– Да, это была пустая трата огромных ресурсов. Будь моя воля, я бы не позволил так бросаться деньгами.
– Папа, девяносто миллионов автомобилей. Даже если сделать скидку в несколько раз, все равно несколько миллионов человек не могут пересечь залив.
– А разве нет нового моста?
– Есть, но он такой… – Филип даже сморщился. Солнце жарило так, что я готов был вот-вот вскипеть.
– Что-нибудь еще, сынок?
– Полагаю, нет, – мрачно промолвил он. – Поговорим мы за ужином.
Через несколько минут мы взлетели. Я наслаждался благословенной прохладой.
Мы полетели на север. Где-то в Каролине сын посадил вертолет. Ресторан оказался достаточно хорош. Филип сунул руку в карман и дал Джареду и Дэнилу денег.
– Мне надо поговорить с отцом наедине. – И двое молодых людей пересели за другой стол.
Некоторое время Филип наблюдал, как я ковыряюсь вилкой в соевой котлете и рисе.
– Папа, ты знаешь, о чем пойдет речь?
– Мир катится в ад. – Больше мне ничего в голову не приходило.
– А еще?
– Твои друзья-лунатики устроили тебе хорошее промывание мозгов.
Его пальцы крепко сжали стакан:
– Это все?
– Что я должен сказать, по-твоему?
– Извини меня.
К нам подошла женщина в облегающем пурпурном спортивном костюме, в темных очках и спросила:
– А вы случайно не Генеральный секретарь? Я выпучил глаза.
– Разумеется. – Мой голос аж зазвенел от сарказма.
– Ну-ну. – Она со смешком отошла. Филип усмехнулся:
– Чертовски правдиво!
– Не богохульствуй! – Но это сняло напряжение между нами. Я подцепил вилкой риса. – Фити, я не идиот. Ты показываешь мне экологические бедствия. Не знаю, почему. Ты что, хочешь, чтобы у меня изменились настроения?
– Чтобы изменилась политика. Радикально, диаметрально, фундаментально. У нас немного времени.
– До чего?
– До того, как планета станет непригодной для жизни.
– Планета выживет. – Я старался говорить непринужденно. – Если дело зайдет слишком далеко, останется эмиграция. Погрузимся на ковчег.
Он железной хваткой взял меня за руку:
– Будь серьезен. Хоть раз в жизни не уходи от разговора.
Я попытался высвободиться, но у меня ничего не вышло.
– Отпусти мое запястье! – ледяным голосом потребовал я.
– Ответь мне!
– Отпусти! – Наконец я высвободился. – С меня хватит, парень. Я отправляюсь домой. – Я развернул кресло.
– Ты обещал мне три дня.
Я повернулся к выходу из ресторана.
– Больше нисколько.
Он положил ладонь мне на плечо. Был бы я помоложе… Нет, не будь я хотя бы связан по рукам и ногам этим проклятым креслом…
Филип догнал меня у дверей:
– Прости.
– С дороги!
Он посторонился. Я проехал мимо. Надо будет найти воздушное такси или позвонить Карен Варне. От Фити я не зависел. Пока не зависел.
Он поймал меня перед входом в ресторан.
– Сэр, я прошу извинения. Серьезно. – Он присел на одно колено, чтобы сравняться со мной. – Я больше никогда не буду вас удерживать.
Меня трясло:
– Был бы ты мальчишкой, я бы…
– Я дам тебе возможность выпороть меня и сейчас, если ты после простишь.
На меня словно плеснули ледяной водой. Я закрыл глаза, постарался унять сердцебиение:
– О, Филип.
– Я вот-вот лишусь рассудка. Держи меня.
Я так и сделал – обнял его. Чувствовалось, как его трясет.
Когда мы успокоились, я неуклюже похлопал сына по спине.
– Папа, я хотел свозить тебя еще в два места. Я вздохнул:
– Хорошо. – Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы это сказать.
– Но если ты уважаешь меня так же, как я тебя, ты должен дать мне ответ. Почему ты не обращаешь внимание на экологические проблемы? Почему ты даже не хочешь их обсуждать?
– Сынок, я… Он поднял руку:
– Нет. Или правда, или ничего.
Я вырастил сына, который сделался очень трудным человеком.
На залитой палящим солнцем автостоянке я сел и задумался. «Зеленые» все как один были людьми, скажем, с изрядными проблемами. Они выступали против воли Бога и хотели по-своему переустроить Землю. Но это было еще не все. Я не мог понять, почему пообещал сыну это обсуждать. Стыдиться мне было нечего.
– Филип, ты веришь в Бога?
– Да, сэр. Хотя и другим образом, нежели ты.
Я не очень хорошо понял, что это значит, но пусть будет как будет.
– Для меня он – сердцевина моей жизни, как бы плохо я ни действовал.
– Знаю.
– Он сотворил этот мир за семь дней. Не знаю, как и сколько длились эти дни. Я все же принимаю физику и геологию. – Я улыбнулся. – И палеонтологию. – Отец учил меня, что нам надо стараться узнать как можно больше. Он принимал эти науки, а следовательно, и я. – Это – Его мир. Я верю в это всей моей душой. Но… рано или поздно нашему миру придет конец.
– Ты говоришь об Апокалипсисе?
– А о чем еще? Откровение Иисуса Христа, которое дал Ему Бог… И Он показал, послав оное через Ангела Своего… Филип, разве ты не видишь, какой самонадеянностью было бы пытаться изменить Его мир?
– Мы уже его изменили.
– Но это был не преднамеренный акт, не имевший целью изменить мир. По-твоему, получается, что мы здесь потому, что обещанное Им ложно. Что мы должны сохранить этот мир для бесчисленных грядущих поколений.
– Но мы и правда должны!
– Это Его дело, а не наше.
– Все мы слуги Его…
– Нет, мы наследники и владельцы данного Им. Господь Бог дал нам эту Землю, чтобы мы делали на ней все по нашему желанию, – жарко проговорил я. – Я унаследую их землю и дам вам ее во владение – землю, благоухающую молоком и медом. Вот мы и владеем.
Он склонился над моим креслом:
– И ты, отец, позволишь Земле низвергнуться в ад ради какой-то бездумной теологии?
– Я должен дать тебе пощечину, – жестко вымолвил я. Филип кивнул, не отстраняясь.
Я отвернулся – точнее, попытался отвернуться:
– Если ты не понимаешь, я ничего не могу с тобой поделать.
Его голос был безрадостным:
– Мы продолжим делать все по моему плану. Возможно…
– Да?
– Ты спросил, верю ли я. Вечером я опущусь на колени, как мы делали, когда я был маленьким. Я буду молиться о чуде.
– Не богохульствуй. – Но в сердце у меня было иное.
– Мы около Равенсбурга. Я напряг слух.
– Долина на юге Баварии, у подножий Альп. Сюда ездят туристы со всего мира.
– А теперь морские приливы…
– Пожалуйста, не остри. Эти горы… – показал он на высившиеся под нами громады, – больше двенадцати тысяч футов высотой.
Вдали вспыхнул свет.
Мрачные поля, коричневая трава, зловоние. Дорога, вьющаяся по долине.
– Это подъемник. Для лыжников. Немного снега здесь все еще бывает, но недостаточно, чтобы горнолыжный бизнес приносил прибыль.
– Мне прекрасно известно о мировом потеплении. Но таскать меня по всей планете для…
– Мы здесь не для этого. Чувствуешь запах?
– Да, вроде как густым… – Я фыркнул. – Похоже на болото.
– Древесная гниль. Пошли. – Он повернул мое кресло. – Джаред, не прогуляешься с нами? Ты тоже, Дэнил. Возьмите противогазы.
– Зачем это? – спросил я.
– Здесь становится все хуже. – Мы вылезли из вертолета на дорогу.
День стоял приятный, хотя окрестные виды были бы более величавыми, если бы солнце могло пробиться сквозь густые облака. Зонтики от солнца мы с собой не взяли: отсутствовать предполагали недолго, а по прогнозам синоптиков, гамма-излучение должно было слабеть.
Дорога оказалась мощеная, но, судя по всему, машин здесь не видели много лет: из трещин и выбоин торчали травинки.
Фити шел сбоку от меня.
– Этот город жил в течение двух тысяч лет. Первыми туристами были древние римляне.
Дэнил покосился на холмы:
– Деревьев здесь нет.
– Очень мало.
– Всемирное потепление не убивает деревья, – сказал я.
– Нет, папа. Убивают кислотные дожди и химические выбросы.
– Они под контролем. Мы сократили выбросы на тридцать…
– Ничего мы не сократили. Уменьшилась скорость их нарастания. А это не совсем одно и то же. Деревья начали гибнуть в таких количествах семьдесят лет назад. Тогда бургомистром был Манфред Рольф. Он жил у реки, в… не важно, ты сам скоро увидишь.
Воздух был очень влажным, но пока терпимым. Высокогорье имеет свои преимущества. Пока Филип катил меня мимо древних построек с живописными мансардными крышами, я позволил себе немного расслабиться. Никого не было видно.
– Что, город покинут жителями?
– Старик Манфред был тяжелым человеком. Густые брови, непростой характер. Дом, в котором он жил, принадлежал его деду, а до этого – деду деда. Он был построен после Последней войны.
– Он тоже застрелился в амбаре?
– Прошу тебя, папа. Я правда тебя умоляю. Не надо больше.
– Прости. – Я почувствовал запоздалое раскаяние. Кресло катилось мимо редких кустиков, пропитанных влагой полей, развалин домов, которые могли быть некогда складами.
– Он умер в своей постели, как и следует человеку. До того как стать мэром, он был компьютерщиком. Очень хорошим для тех лет.
Я старался помалкивать. Рано или поздно Филип перейдет к сути дела.
– Городские дела тогда не требовали много времени. Единственным бизнесом был туризм, то есть отели и рестораны, что стояли поблизости от площади.