– Если ты остановить лазер, верхние вернуться, чтоб травить нас газом, как крыс в трубах. Отберут всю воду, которая есть, отправят кучу военных грузовиков и войска оонитов…
– Я знаю. – Рыболов говорить будта издалека. – Да, я знал долгое время. – Он дрожать. – Даже это я отдать тебе.
Он наклоняться, чтобы поднять нож.
– Если я смогу остановить лазеры, я остановлю все остальное тоже. Я знаю как. Я только надеялся… Мне жаль. – Он класть нож в руку Халба, скрещивает руки за спиной. – Убей меня сейчас, если не веришь мне. Или дай помочь вам, – Он закрывать глаза, поднимать голову, будто чтобы обнажить горло. – Убей, если хочешь. Не знаю, имеет ли это значение.
Халб взглянул на истеров и сабов, затем на нож. Я могу понять мысли о мести в его голове. Вдруг голос говорить пронзительно, мой голос:
– Никто его не трогать. – Я перед Рыболовом, защищаю, смотря взад-вперед. – Никто! – Я вынимаю собственный нож, блестящий и острый.
Кто-то хихикает. Я плюю, подавая сигнал о готовности к потасовке.
Халб говорит спокойно:
– Как долго, Рыболов?
– Дай мне время до середины утра. Лазеры будут остановлены… Или не будут.
Я смотрю в глаза Халба, умоляю. Он кивать. Несколько минут спустя Рыболов стоять на лестнице.
– Держи своих людей под землей. Рас-сре-до-точь их – ты знаешь, что это означает?
– Ага. – Халбер выглядеть мрачным.
– И помни, что лазерный огонь придет с юга со станции на экваториальной орбите. Низкие здания севернее башни должны быть сохранены.
– Ага.
– Храни телефон при себе, единственный, который я перекодировал. Не меняй его на другой; у них у всех разные коды. Я звоню, как только узнаю.
– Ага, ты позвонишь. – Халб выглядеть так, будта он не верить в это.
– Заберите Джареда Тенера с собой, если найдете. Его отец в отчаянии.
Я дергаю за рукав.
– Как его имя?
– Адам Тенер.
– Мистр Тенер? Фити звал его «Мистр»?
– Да.
– Он убит. – Немедлена я сожалеть, что сказать это настолько прямо, потому что Рыболов побелеть. Он стараться успокоиться.
– Почему вы убили его?
– Не мы. Он спустился, чтобы предупредить Сто десятый о газе. Фити нашел его с другими, с кровь вокруг рта.
Долгое молчанье. Голос Рыболова невероятно тихий.
– Откуда ты знаешь?
– Фити сказать мистеру Чангу по телефону.
– Почему Чангу?
– Он наш представитель.
Рыболов пробормотать что-то шепотом, перекреститься. Затем он перешел Четыре два площади, шагая по направлению к башням, пока он не раствориться в клубящемся дыме.
54. Роберт
Один в номере «люкс» «Хилтона» орбитальной станции я в массировал лоб, надеясь облегчить ноющую, тупую боль, сковавшую мой череп. Это было больше чем безрассудством – решиться выдержать момент старта после недавно перенесенного сотрясения мозга. Однако я должен был оставить башню Франджи. Должен был оставить Нью-Йорк.
Я налил второй стакан виски, сделал еще один маленький глоток. Кажется, это не очень помогало.
«Я заметил его только потому, что его одежда очень отличалась от одежды остальных».
Я покрутил стакан со скотчем.
«Честно говоря, я сказал бы, что он умер в агонии».
Знал ли мальчик, как он поступил со мной?
Как теперь я мог прямо смотреть в лицо жизни без Адама?
Даже когда я был гардемарином и доводил его до бешенства, или когда он видел, что я манипулировал Арлиной и капитаном, его упрек имел оттенок снисходительности, его неодобрение было чем-то сродни любви.
Я позвонил отцу и поделился с ним новостями. Он буркнул, что ему жаль. И еще он сообщил мне, что ситуация изменилась, флот вмешался, произведя несколько точечных лазерных ударов. Мне было велено оставаться с генералом Рубеном. Наименьшее, что я мог сделать, оказавшись здесь, присоединиться к Джеффу Торну.
Наша официальная позиция заключалась в том, что мы одобрили то, что флот таскал каштаны из огня для армии ООН. Конечно, это помогло, так как супернационалистов всегда поддерживал флот, в то время как земельщики благоволили к ООН. Хотелось бы быть уверенным, что меня проинтервьюируют, когда осядет пыль.
Все эти размышления оставили неприятный привкус, который алкоголь никак не мог вытравить.
Нащупав телефон, я набрал знакомый код.
– Мама?
– Робби? Кажется, будто ты в миллионе миль отсюда.
– Я на орбитальной станции.
– О боже! Зачем?
– Я… не знаю.
– Сотрясения коварны и не проходят бесследно. Я вызову Вана, чтобы забрать тебя оттуда.
– Нет, я чувствую себя прекрасно. – Постоянная головная боль, которая грозила иссушить мои глазные яблоки, и легкое покачивание комнаты были вызваны излишним количеством виски в пустом желудке.
– Я очищала розы. Проклятая тля опять покрыла их. Представляешь, я сменила садовников, и эти «специалисты по газонам» не знают ничего…
– Мама, Адам умер.
– …об опрыскивании. Кто? Кто-то, кого я знаю?
– Адам Тенер.
– Ах, – да. Твой… армейский друг.
Как всегда, она произносила это так, как будто мы были гомосексуалистами. Независимо от того, как часто я говорил ей…
– Ты знал, что он был болен?
– Он не был болен. – Мой голос звучал резко. – Они убили его во время мятежа. Мы убили его. Наша сторона.
– О, дорогой! – Когда она продолжила после небольшой паузы, ее голос успокаивал и, в общем, более напоминал материнский. – Конечно, мне жаль. Нужно ли сопровождать тебя на похоронах?
– Да пошла ты! Мама, его тело гниет в туннелях подземки!
– И пошел ты… Повторяю, мне жаль, что так случилось. Что он делал там?
Ее резкое обращение было своеобразным утешением; это значило, что она понимала: я говорил так от напряжения и, соответственно, был прощен. Обоюдные прямолинейные высказывания являлись своего рода системой установленных нами правил.
– Он пытался предупредить нижних. Они – мы – использовали ядовитый газ, чтобы прогнать их.
– Я сочувствую тебе, Робби. Возвращайся сегодня домой и помоги мне с этими противными розами. Здесь и поговорим.
Я проглотил комок в горле.
– Не думаю. Спасибо.
– Разве ты не был крестным отцом сына Адама?
– Неофициальным дядей.
– И все-таки, туннели сабвея его никоим образом не касались. Ему следовало бы быть более острожным.
Я еле сдерживал порыв разбить вдребезги телефон.
– Мать, ты слышала? Мы закачали в туннели ядовитый газ. Там погибли сотни, возможно больше. – Мой тон был настойчивым. – Разве тебе наплевать?
– На твоего друга? Нет. – Она сделала паузу, – Они подвергают цензуре новости относительно мятежа, но я достаточно стара, чтобы уметь читать между строк. Кроме того, в больнице я получила отличное представление о горящих зданиях. – Ее тон стал резче. – Этот мятеж вызывает раздражение. Тебе и Ричарду следовало бы разобраться с этими ребятами в течение нахождения у власти Сифорта, когда вы пользовались благосклонным вниманием Генерального секретаря. Теперь господин Кан позаботится об этом. Так он избавляет твоего отца от проблем после выборов.
– Мама, мы уничтожили невинных. Женщин, детей…
– Прискорбно, но неудивительно. Это часто случается на войне, Робби. Вот почему у нас есть мировое правительство и почему мы сделали довольно много, чтобы запретить какие-либо столкновения…
– Значит, ты одобряешь газ?
– Я спрошу доктора Вилкеса, как я перенесу момент старта. Если это не очень опасно, я могу устроить так, что ты окажешься дома через несколько часов.
– Ты о чем? – Это прозвучало почти как крик.
– В общем и целом, я так и поступлю. Странно одобрять некоторые пути уничтожения твоего врага и жаловаться на другие.
– Мой враг… – Я закрыл глаза, представляя лежащего в грязном туннеле Адама.
– Робби, с тобой консультировались?
– Не по поводу этого.
– Тогда все в порядке. В некотором роде ты освобожден от ответственности. Незачем переносить на себя тяжесть вины других.
– Капитан перенес, – прошептал я.
– Кто? Сифорт? Он упивается раскаянием. Он – ненужный пережиток прошлого, когда вера в воссоединение была догмой. Подумай о себе и Ричарде.
Я оживился.
– Все еще заботишься о нем?
– По-моему, мы уже говорили об этом у твоей кровати. Помнишь, я надеюсь получить приглашение на чай. Я люблю тебя.
– Я тоже тебя люблю, мама. – Выключив телефон, я положил трубку.
– Господин член Генеральной Ассамблеи, адмирал ждет вас.
Несколько минут спустя я следовал за лейтенантом по ярко освещенным туннелям орбитальной станции к военной базе, которую я посетил с отцом несколько недель назад.
С невольной улыбкой я затянул потуже галстук, поправил жакет – как будто был по-прежнему лейтенантом, спешащим для доклада старшему по званию. Военные привычки живучи. Теперь Джефф Торн и Адмиралтейство стали подобострастно относиться к нашим комитетам, желая получить ассигнования; и, в силу сложившихся обстоятельств, я бывал радушно принят всякий раз, когда хотел посетить их.
Я все же надеялся, что освежающее средство для полоскания, которое я использовал, оказалось удачным. Не хотелось, чтобы Торн думал, что я нашел убежище в бутылке, даже если он не относился к числу тех, кто любил распространять слухи.
– Привет, Роб, – проворчал сосредоточенно адмирал, уставясь на верхний экран: его внимания удостоился голографический снимок Нью-Йорка со спутника.
– А теперь посмотрим другой, – произнес он с нажимом.
Вспыхнуло новое изображение.
– Очень хорошо, – И, обращаясь ко мне:
– Видишь? Это стоит ваших денег.
Он щелкнул указателем на экране.
– Те кварталы, от 23-й до 30-й, уже очищены. Городская реконструкция, благодаря любезности вашего флота.
У меня появилось внезапное подозрение, и я подошел ближе.
– Вы пьете?
– Мартини на завтрак. – Он отодвинул бокал. – Чтобы наладить пищеварение для предстоящего тяжелого однообразного задания. Эрнст Рубен подтверждает координаты, которые я установил; он подтверждает результаты стрельбы, мы продолжаем. Через пару дней с этим будет покончено.