10. Горовы Гериона
Если бы меня кто-нибудь когда-нибудь спросил, что я не люблю делать больше всего на свете, я бы ответила, не задумавшись ни секунды – ходить по инстанциям! То есть делать какие-то бумажные дела, связанные с посещением государственных учреждений, общением с чиновниками и добычей разнообразных бумаг. Если я могу не делать такие дела, я их не делаю. Или стараюсь изыскать какую-нибудь счастливую возможность спихнуть их на кого-нибудь другого, даже заплатив при этом энную сумму денег, или – о ужас – заплатить эту самую сумму денег даже самому чиновнику при исполнении. Да, взятку, взятку даю, и делайте со мной, что хотите.
Но иногда счастливая возможность никак не желает обнаруживаться, и тогда – приходится. И с этим неизбежно сталкивается практически каждый из нас, вне зависимости от уровня дохода и общественного положения (ну, может, разве на самом верху придумали что-то другое, но я там не была, не знаю). Потому что все – люди, все рождаются, женятся, получают паспорта, встают на разнообразные учеты, или прописываются. Последнее, на мой взгляд, самое страшное – судя по очередям, которые стоят именно в эти окошки. Но это, если честно, не очень существенно, в наших с вами общественных условиях все окошки более-менее хороши, «выбирай на вкус».
С чего начинается подобный визит? «С очереди!», – радостно ответит каждый, кто хоть раз его наносил (а наносил, как мы знаем, именно каждый гражданин, достигший мало-мальски сознательного возраста). Нет! Нет и нет, господа-товарищи. Потому что очередь, конечно, будет – но будет потом.
А начинается визит с того, что нужную вам контору предварительно надо отыскать на карте родного города. Почему-то все эти богоспасаемые учреждения мало того, что позапиханы в максимально неудобные для достижения места, причем неудобные вне зависимости от того, каким транспортом туда добираться, но еще и местонахождение их – тайна велика есть. Кроме того, они время от времени переезжают, не оставляя следов.
Но, допустим, путем опроса очевидцев (то есть соседей и других товарищей по несчастью) вам удалось обнаружить искомую контору. Теперь очередь?
Снова нет! Теперь – предварительный визит, с целью выяснить, по каким дням и в какое время работает нужное вам заведение. Такое впечатление, что графики работы подобных мест составлял какой-то бывший шпион в отставке, задавшись целью максимально запутать население. «Первый понедельник и третий вторник четного месяца – с трех до шести, вторая среда – выходной, нечетная пятница – с одиннадцати до двух, а по четвергам прием организаций». И разбирайтесь, ребята, как хотите. И это при том, что большинство народа в эти четные вторники еще и на свою основную работу должно ходить, при этом отнюдь не с одиннадцати до двух.
Ну вот, разобравшись с местонахождением и расписанием, можно наконец подумать и об очереди. Но предварительно надо собрать (лучше с вечера) все мыслимые и немыслимые бумажки, которые могут понадобиться в тот момент, когда вы эту очередь отстоите. В некоторых учреждениях на стенках висят заботливо вывешенные списки бумажек, нужных для каждого стандартного случая, и если вам повезло их увидеть заранее, то есть во время предварительного визита вы случайно попали в рабочие часы – ну что ж, значит, действительно повезло. Хотя это все равно не гарантирует, что в заветный момент от вас не потребуют еще какую-то совершенно необходимую, но нигде не указанную бумажку. Лучше взять все, что есть.
А теперь собственно очередь. В некоторые, особенно ценные инстанции (прописка!) ее занимают с вечера накануне. Ну, или с пяти часов утра. Это, конечно, экстрим. Но за полчаса до начала работы конторы прийти бывает полезно. Вы окажетесь где-то в первой десятке, и это почти гарантирует вам попадание к нужному окну. Мне могут возразить – если все равно стоять энное время, то какая разница, можно прийти сразу в рабочие часы, и не торчать на улице под запертой дверью. Можно. Но разница есть. В первом случае вы именно стоите на улице и дышите воздухом, а во втором – активно работаете локтями с толпе изначально недружелюбно настроенных людей. Хотя это дело вкуса.
Но даже очередь, друзья мои, не самый тяжелый момент нашей эпопеи. В конце концов, те, кто стоят в ней вместе с вами, являются всего лишь товарищами по несчастью, пассажирами той же лодки. Безусловно, каждый из них, дай ему только шанс, с невероятной душевной легкостью вытолкнет вас из лодки, то есть из очереди, чтобы занять ваше место, но все равно – мы на одной стороне баррикад. А на другой – те, к кому, собственно, мы в этой очереди стоим.
Мне иногда кажется, что это такая специальная порода людей. Нет, я понимаю, у них тяжелая, неблагодарная работа и маленькая зарплата, но все равно, все равно – почему всегда этот мрачный взгляд сверху вниз, почему каждый, пришедший к ним на прием автоматически перестает быть человеком, почему на этого несчастного нужно кидаться, спуская всех адских собак, а главное – почему я, зная все это заранее, все равно всегда чувствую себя оплеванной после данной процедуры?
– Что там у вас?
– Это не ко мне!
– Мне все равно, что вы там прочитали, смотреть надо лучше!
– Тут нет печати! Следующий!
И даже если случайно (ибо любая закономерность в борьбе с инстанциями моментально теряет свой смысл) у меня окажутся в порядке все нужные бумажки и мое дело продвинется в данном месте на свой муравьиный шажок, полегчает мне ненамного. Потому что инстанции устроены таким образом (и я уверена – это нарочно), чтобы ты никогда не мог закончить свое дело в том же кабинете, с которого начал.
– Теперь подпишите у начальника. Пятый кабинет.
– И поставьте круглую печать. Восьмое окно.
– И зарегистрируйте у секретаря. Десятая комната.
И будьте уверены – все эти названные вам замечательные места будут работать в совершенно разные дни и часы, и пятый кабинет совершенно необязательно будет находиться в том же месте, коридоре, здании и районе, что и десятая комната. И вы стоите посреди всего этого, беспомощно взирая на то, как ваши бумажки, словно стадо непослушных коров у неумелого пастуха расползаются по городам и весям, и вам безудержно хочется завыть в голос от бессильной злобы – и помочь вам в этом не может никто. А уж тем более я – у меня у самой занята очередь на завтра в паспортный стол.
Где-то во второй половине сентября Ирина обнаружила, что ее организм, похоже, решил повторить весенние фортеля с задержкой. Памятуя о том, к чему это все привело в прошлый раз, она решила его не поощрять, особенного внимания на фокусы не обращать и уж тем более по этому поводу не расстраиваться. Пусть делает, что хочет, ей, в конце концов, даже удобнее. Но когда задержка превысила две недели, а к ней впридачу вдруг, непонятно с чего, добавились неясная утренняя тошнота и неудобство в груди, Ирина забеспокоилась. Даже, пожалуй, слегка запаниковала. Даже, может быть, не так уж и слегка.
А уж когда спешно купленный в аптеке тест показал ей не одну, как следовало того ожидать, а две противные полоски, паника достигла верхних пределов. Второй тест подтвердил результаты первого, и третий от них ничуть не отличался. С исчезновением последней надежды и осознанием неизбежного паника как-то сама собой превратилась в дикую ярость.
Допрыгалась! Идиотка! Так тебе и надо, и поделом, глупая развратная баба! Нефиг было носиться, выпучив глаза, неизвестно где! Викинг! Ах, душевный массаж! Ах, мне это полезно! Вот и получай теперь, вот и жри свою пользу! Не объешься!
Да, черт возьми, но как, как все это могло случиться? Она, несмотря на все свое сумасшествие, в этом месте была осторожна – все таки не шестнадцать лет. Туман туманом, но ведь никогда, ни разу не забывала она про презерватив. Ну, кроме того, первого, на даче – но он-то как раз обошелся без последствий... По этому поводу у них, можно сказать, состоялся едва ли не самый длинный диалог за все время знакомства... Когда они оказались впервые в этой квартирке, и туман вот-вот должн был наползти, захлестнув все и вся, она буквально последним усилием воли извлекла из сумки купленный заранее презерватив и протянула ему.
– Что это? – удивился он.
– Можно подумать, ты не знаешь...
– Зачем?
– ???
– Но я думал... А ты что, не принимаешь никаких специальных таблеток?
– Нет.
Она и в самом деле никогда не принимала контрацептивы, несмотря на старательные попытки еще американских врачей приучить ее к этому удобному современному средству. Но у Ирины средство почему-то вызывало мигрень, поэтому, сменив несколько и промучившись с каждым где-то с неделю, она вернулась к старым, проверенным как мир методам. Но сейчас дело было даже не в этом. Что, собственно, она и озвучила.
– Так ты что, Спид, что ли, имеешь в виду?
– Ну, и не только.
– У меня ничего такого нет.
Терпение Ирины в этом месте кончилось, но из вежливости она предпочла не вдаваться...
– Хорошо, у тебя нет. А что ты знаешь обо мне? Ну, кроме того, что я подруга детства знакомой твоей жены?
На этом дискуссия окончилась в ее пользу, и впредь как-то больше не возникала. Казалось бы, неприятностей ждать было неоткуда, но вот поди ж ты...
Но, так или иначе, с этим надо было что-то делать. Причем чем скорей, тем лучше. Собственно, вариантов никаких и не представлялось, все было однозначно. Ирина, не откладывая дела в долгий ящик, залезла в Интернет и через пятнадцать минут поиска вынимала из принтера список примерно из двадцати разных клиник, предлагавших необходимые ей медицинские услуги.
Обзвонив те из них, которые показались ей наиболее подходящими, она записалась в одну из них на послезавтра. Раньше места не было – и это, на самом деле, было положительным симптомом. Клиника была недешевая, и то, что, несмотря на это, в ней была какая-то очередь, можно было занести скорее в плюсы. Зато вся процедура, включая нужные анализы, должна была занять не более, чем полдня, что Ирину тоже крайне устраивало.
После того, как меры первой необходимости были приняты, стало немного легче. Ярость, трансформировавшись в действие, слегка ослабла, но все же того, что осталось, Ирине было достаточно. Она бегала по квартире, не находя себе места. Нет, определенно, нужно было сделать что-то еще. И скоро она поняла, что именно.
Отвечая на иринин телефонный звонок, раздавшийся среди дня, Виктор не подумал ничего необычного, ни уж, тем более, дурного. И даже когда она назначила ему встречу через час не как всегда, в квартире на Красной Пресне, а в каком-то кафе, он, в общем, не удивился. Ну, мало ли, что может быть у человека. Ее голос звучал как-то странно, немного более резко, чем всегда, но мало ли – может, ей было неудобно в этот момент разговаривать. Понимать, что происходит что-то неправильное, он начал только тогда, когда она, опоздав минут на пятнадцать, подошла – да нет, подлетела, вся взъерошенная и нервная, к столику кафе, за которым он, в ожидании, потягивал светлую «Балтику» из высокого бокала.
– Привет, – улыбнулся он, смахивая пену с верхней губы. – Ты чего такая? Что-то случилось?
– Случилось, – отрезала она, кидая на стол свою огромную сумку и садясь напротив. – Я попалась!
В первый момент он подумал, что речь идет про ее мужа. И даже начал было что-то такое на эту тему спрашивать, но она резко перебила его и отчетливо, цедя каждое слово, разъяснила, что именно имела в виду.
В кино, а может быть, и в книжках – книжек он не читал, но наверное, почему бы и нет – этот момент преподносится всегда примерно так: «Он почувствовал себя ошеломленным, как будто его ударило громом». Ничего такого Виктор не почувствовал. Он, собственно, даже после ее разъяснений, если честно, не сразу осознал все значение данного факта. То есть слова-то он, конечно, понял, но вот их суть, и почему Ирина, собственно, так переживает, что вся трясется, оставалась ему неясной.
– И что теперь? – Спросил он первое, что вылезло на язык. Не лучший, наверное, вопрос, ну да что есть.
– Да, собственно, ничего, – она выдохнула, откинулась на спинку стула и посмотрела ему в лицо. – Я уже обо всем договорилась, послезавтра я с этим разберусь. От тебя ничего не требуется. Я просто решила, что ты имеешь право об этом знать. Ну, как лицо, не совсем постороннее...
– Как разберешься? – уточнил он на всякий случай.
Она снова выдохнула, на этот раз громче и протяжнее, заговорила быстро и зло.
– Фу-ух! Как с этим разбираются? Пойду и сделаю аборт, можно подумать, есть какие-то варианты. – Она снова поглядела ему в лицо, тряхнула головой, словно отгоняя назойливую муху, и продолжила, уже более спокойным тоном. – В общем, я тебя в известность поставила, совесть моя в этом месте чиста – я пошла. Мне пора. Да, и ты, наверное, понимаешь – больше мы встречаться теперь не будем. История закончена. Счастливо.
Поднялась, схватила сумку и быстро вышла из кафе.
Виктор остался, сидел на месте, допивал свое пиво. Н-да... Странная она какая-то. Чего так дергаться... А с другой стороны – интересно. Да, пожалуй, такого с ним еще не было. Ребенок... Он никогда не думал о детях в таком плане. Ну, что что-то, связанное с ними, может быть иметь к нему конкретное отношение. С Нелькой они никогда эту тему не обсуждали, ему казалось, это как-то рано, а что она думала, он не знал. А если так посмотреть – какой там рано, уже за тридцатник, в общем-то, самое время... А Ирка... Может, и действительно – есть тут, над чем подумать.
После беседы с Виктором никакого успокоения у Ирины не наступило. Даже, пожалуй, стало еще хуже. Господи, он просто идиот! «А чего? А куда?» Совершенно постороннее существо. Как она вообще могла иметь с ним что-то общее? Ну ничего, еще два дня, и с этим будет покончено. Вот только пережить бы их как-нибудь...
Она вдруг почувствовала, что ей совершенно необходимо с кем-нибудь об этом поговорить. Лучше прямо сейчас, немедленно. Поделиться, и чтобы поняли, пусть даже и не жалеют, но чтобы... Впрочем нет, пусть чтоб жалели тоже. Сашка? Дети? Мама? Это все несерьезно, к сожалению. Не тот, что называется, вариант.
И тут она вспомнила про Илью. Правильно. Вот, вот кто поймет и скажет что-нибудь правильное. Как хорошо, когда все-таки есть такой человек. Она выхватила телефон и стала, спеша и путаясь, искать в памяти нужный номер. Только бы он оказался дома...
Через полчаса она уже нетерпеливо звонила в знакомую дверь.
– Что случилось? – обеспокоенно спросил Илья, помогая Ирине снять плащ.
Час назад Виктор задавал ей этот же самый вопрос, и он казался ей на удивление глупым и посторонним. А сейчас она почувствовала, как ее буквально накрыло горячей волной признательности. Она прошла в гостиную, села в свое любимое кресло – и рассказала Илье, что с ней случилось. Ей казалось, что как только она начнет с кем-нибудь об этом говорить, удержаться от слез будет невозможно, но сейчас она сама удивлялась, как спокойно у нее это вышло.
– Да... – Илья глядел на нее сочувственно. – И что ты думаешь делать?
– А что тут сделаешь? – Ирина пожала плечами. – Вариантов-то у меня нет. Я на послезавтра в клинику записалась...
– Зачем? – Словно бы не понял Илья. – В какую клинику?
– Илья, ну ты-то... Чтобы покончить с этим, вот зачем!
– Подожди, я не понимаю, – продолжал свое Илья. – Ты хочешь с этим покончить?
– А что еще я могу хотеть в такой ситуации?
Илья словно бы не услышал ее возмущения.
– Насколько я помню, – он заговорил еще медленнее и отчетливее, чем обычно, четко выделяя слова. – Меньше, чем полгода назад ты хотела совершенно другого. Более того, не просто хотела, а готова была пойти ради этого на определенные жертвы. При этом ты достаточно разумный человек, как мне кажется, ты гораздо в большей степени живешь сознанием, нежели минутной блажью. Что могло случиться, отчего ты так резко передумала?
Ирина уставилась на него, не веря своим ушам.
– Илюш, ты что? Ты на самом деле не понимаешь? Это же... Как я могу думать о чем-то другом? Родить Сашке чужого ребенка? Это немыслимо...
– Но ведь тогда, весной... Тот ребенок был не только не Сашкин, но еще и не твой, и это тебя не останавливало?
Честно говоря, в таком виде ситуацию она не рассматривала. Но ведь... Ведь Илья прав. И если так, если так можно, то тогда... Какое-то время Ирина молчала, пытаясь постичь только что открывшуюся ей мысль.
– Д-да, – слабо попыталась она наконец возразить. – Но это было совсем другое...
– Так ведь то, что есть сейчас – лучше. – Убежденно сказал Илья. – Сейчас это твой ребенок, твой, понимаешь? Ты хотела ребенка, Бог его тебе дал. Я, если честно, не ожидал твоей такой реакции. Какая разница, кто там его отец. И потом – так уж ли точно ты уверена, что он не может быть Сашин?
– Сашка в Америке, – ответила Ирина отвлеченно, не вникая. Мысль, высказанная князем перед этим, постепенно пускала корни в ее сознании, и этот процесс требовал полной внутренней сосредоточенности.
– Давно?
– Что давно?
Господи, ну разве Илья не видит, как ей важно сейчас, чтобы ее не трогали, хотя бы немного, ей нужно две минуты, чтобы собрать мысли воедино, чтобы найти ту нужную, она уже где-то здесь, совсем рядом...
– Сашка – давно в Америке?
– С конца августа.
И тут, сама услышав свой ответ, Ирина наконец поймала мысль. Не ту, которая все это время пыталась расцвести в ее сознании пышным древом, но совсем другую. Эта новая мысль, фигурально выражаясь, была ньютоновским яблоком, внезапно упавшим с того самого дерева прямо по голове.
– А ведь правда, – прошептала она, сама боясь поверить в то, что поняла. – Сашка... Он же, когда улетал... Мой сон... И мы никак...
– Илюша, ты гений! – она почти кинулась князю на шею, но в последний момент осталась в своем кресле. – Он может! И даже скорее всего. И, даже если это все-таки не так, все равно ты прав! Никуда я не пойду! Буду рожать себе девочку. Себе, и пошли все на фиг!
– И я? – улыбаясь, спросил Илья.
– Ты – нет! Ты – ни в коем случае. Ты у меня будешь крестным отцом. То есть не у меня, а у нее. Потому что – ты даже не представляешь, что ты для меня сейчас сделал.
– Не преувеличивай. Я просто задал тебе вопрос, который ты и сама бы себе задала, если бы не была так расстроена. Немного успокоилась – и догадалась бы. Я уверен.
– Да, только до послезавтра я бы точно не успокоилась, а потом было бы уже поздно... Не отнекивайся. Все равно будешь крестным отцом. Никаких других вариантов я не рассматриваю.
– Почту за честь, – князь учтиво поклонился. – И всяческое удовольствие. А Саша с тобой согласится?
– У моего ребенка, – сказала Ирина с нажимом, – крестным отцом будешь ты. Но не думаю, чтобы у Сашки были возражения против твоей кандидатуры. Да и с чего бы? Он всегда прекрасно к тебе относился.
Остаток дня Виктор провел в раздумьях. Это было не совсем привычное для него состояние, он вообще не любил долго размышлять над чем-нибудь, считая это совершенно лишним. Решил – и сделал, вспе быстро и просто, и незачем рефлексии разводить. Но вот сегодня быстро, а тем более – просто как-то не получалось. Может быть, потому, что и решать-то собственно, было нечего. Ира ни о чем не спрашивала, ничего не просила. Просто сказала – и все, смылась, а он остался в полных непонятках. Зачем тогда вообще было говорить?
Он попытался разозлиться на нее, чтобы это раздражение, ясное и простое, вытеснило бы из него непонятную муть. Но это не очень-то получалось. Более того, где-то глубоко внутри он чувствовал, что она сделала все правильно, что так и должно быть, потому что, в конце концов, если это действительно его ребенок, то он как-то должен... И вот здесь снова начиналась неясность. Что именно должен? И должен ли...
Все эти малоосмысленные размышления привели в конце концов к тому, что вечером он, казалось бы, ни с того, ни с сего вдруг спросил Нельку во время ужина:
– Слушай, а может, мы с тобой... Ну... ребеночка заведем?
Он и сам, в общем-то, немного удивился этим своим словам, но Нелька просто чуть не рухнула со стула, подавившись диетическим йогуртом.
– Чего? С какого это вдруг перепугу? Ты, часом, не заболел?
Эта ее реакция Виктора разозлила, и он сказал то, чего на самом деле не думал.
– А что я такого ужасного спросил? Можно подумать... Я, знаешь, уже не мальчик, да и ты, прямо скажем, не девочка. Тебе, между прочим, двадцать пять – самое время подумать о ребенке.
И, странно, говоря все это, он одновременно понимал, что, хотя сама мысль пришла ему в голову вот только что, по сути-то она правильная. И он продолжил со все возрастающим убеждением.
– Живем, как неизвестно кто. Как подростки недоделанные... Бойфренд, герлфренд, ерунда какая-то. Взрослые люди-то, так и надо по-взрослому. Поженимся, семья будет, как у людей...
Слегка пришедшая в себя Нелька заговорила с ним уже другим тоном, тихо и ласково, как с душевнобольным.
– Витюш, ну Витюш. Ну да, ты, конечно, может быть, в чем-то и прав, только ты сам подумай – ну какие у меня сейчас могут быть дети? Это же сразу как минимум на год из всего выпасть, да и потом еще тоже непонятно – разнесет всю, как бочку, вся фигура к черту пойдет. Многие вообще потом не восстанавливаются. На работе можно сразу крест ставить. Вить, это же моя карьера! Я столько времени пахала, столько дерьма выхлебала, наконец чего-то добилась – и что? Сразу все погубить? А с детьми можно и подождать, мы еще молодые, вот годков через пять, может быть... К тридцати у меня так и так все кончится, ты же знаешь, модельный век короткий...
Виктор слушал ее монотонные причитания, не особенно вдаваясь в слова. Ну да, Нелька тоже в чем-то права, он и сам примерно так считал где-то до сегодняшнего утра, и, конечно, с тех пор мало что изменилось, но почему ее страдания из-за фигуры внезапно стали так его раздражать? Он знал, как Нелька относится ко всему, что связано с ее внешностью, его это иногда забавляло, но всегда скорее со знаком плюс. Ему нравилось, как она выглядит, что на нее оборачиваются на улице, что ее лицо часто подмигивает с какого-нибудь яркого плаката. И что – действительно, что ли, сменить это все за просто так на тухлые пеленки? Все в ее словах было вроде бы логично и правильно, но, несмотря на все это, он с трудом сдерживал в себе желание стукнуть кулаком по столу и наорать на Нельку, чтобы та прекратила нести чушь. В конце концов он не выдержал, молча встал из-за стола и, хлопнув дверью, ушел мыть машину, чтоб успокоиться. Когда поздно вечером он вернулся, обиженная Нелька отказалась с ним разговаривать, отвернувшись к стенке и делая вид, что спит.
На следующее утро настроение у него было ничуть не лучше, но ко вчерашним невнятным раздумьям добавилось еще какое-то смутное беспокойство. Оно ныло и сосало под ложечкой, и каким-то боком было связано с Ириной, вернее, с ее вчерашними словами, но вот с какими именно – он вспомнить не мог. Он крутил их вчерашний короткий разговор в памяти так и эдак, но все не мог зацепиться за нужную мысль. Что ж это было-то, что, такое... неприятное. Оно ему еще тогда не понравилось, но это было и все, что приходило в голову. И еще почему-то казалось, что это надо вспомнить как можно скорее.
Он промаялся все утро, пока в середине дня коммерческий директор не сказал ему вдруг: «Виктор, ты послезавтра утро ничем не занимай, там клиент хороший должен подъехать, специально просил, чтобы ты им занялся».
И тут его осенило. Послезавтра! Вот что такое неприятное сказала Ирина. Что послезавтра она идет в какую-то клинику, и там все будет кончено. И не просто какое-то все, а, на секундочку, его ребенок. Да, пусть он сутки назад вообще ничего об этом не знал, и даже в страшном сне подумать не мог, но теперь... Теперь он не хочет, чтобы послезавтра это вот так взяло – и все кончилось.
Тут до него дошло, что дело-то было вчера, а значит, закончиться все должно уже завтра! Это было еще ужаснее. Он схватился за телефон.
«Абонент временно недоступен», – сообщил ему металлический голос. И повторял эту навязшую в зубах фразу весь день, до позднего вечера, каждые полчаса, когда он упорно набирал и набирал иринин номер.
На следующее утро история повторилась. Он не знал, когда именно она собиралась в этот день в свою чертову клинику, и к середине дня начал приходить в тихое отчаяние, когда вдруг после очередного набора телефон вдруг разразился, наконец, гудками, а на пятом гудке он услышал ее усталое: «Алло».
– Ир, это я, – заговорил он быстро, боясь, что вдруг что-нибудь случится, она отключится и он так и не успеет ей сказать... – Я тут думал. Я тебя прошу – не надо ничего делать. Подожди. Давай еще встретимся...
– Нет. – Ее голос звучал тихо и устало, словно из-под воды. – Нам не о чем больше разговаривать, Вить. И вообще зря я тебе все сказала. Считай, что ничего этого не было. Не о чем говорить, не о чем думать. И не звони мне, пожалуйста, больше. Это вообще была ошибка, большая ошибка.
В трубке отвратительно запищали короткие гудки. Виктор с каким-то тупым отчаянием понял, что опоздал.
Надо сказать, что после этого разговора, несмотря на общее чувство досады, ему все-таки стало полегче. По крайней мере, ситуация прояснилась, и, тем самым, исчезла постоянная потребность думать обо всем этом. Ирка, конечно, сделала пакость, все-таки так нельзя, он тоже имел право... Но что сделано – то сделано, можно жить дальше. А встречаться с ней, судя по всему, ему так и так больше не придется.
Но где-то через месяц, уже в конце октября, его знакомый, подсдавший ему ту самую квартирку на Красной Пресне, попросил вернуть ключи. И Виктор спохватился, что второй комплект остался-таки у Ирины. Можно было бы, конечно, наплевать, пойти в мастерскую и сделать копию со своего, но что-то как будто дернуло его – и он позвонил.
Она ответила на звонок, и, хотя голос ее звучал сухо и неприветливо, сказала, что как раз завтра будет с утра по делам в районе Пресни, и тогда зайдет и оставит ключи на столе.
На следующий день Виктор ушел с работы немного раньше и поехал на Пресню. Открыв дверь квартирки он прямо с порога услышал доносившиеся изнутри какие-то странные звуки – то ли плач, то ли хрипение. Озадаченный, он тихонько заглянул в комнату – никого. На кухне тоже было пусто, но дверь в ванную была открыта, там горел свет и как раз оттуда исходил загадочный звук. Виктор заглянул – и оторопел.
Ирина, вся скорчившись, боком сидела на краю ванной, лицом наклонившись внутрь. Ему были видны только ноги в сапожках, серая юбка, часть спины с плечом и рука с побелевшими косточками, вцепившаяся в край ванной. Она не заметила его появления, потому что как раз в эту секунду вся затряслась, захрипела, издавая тот самый всхипывающий звук, наклонилась в ванную еще глубже... Испуганный Виктор не сразу понял, что ее жестоко рвало.
Догадавшись, он метнулся на кухню, суетясь, налил воды из-под крана в чашку с отбитым краешком и вернулся в ванную. Ирина, бледная, с растрепанными влажными волосами, просто сидела теперь на краю ванной и вытирала рукой лицо. Он протянул ей чашку.
Она, ничего не говоря, не удивляясь его появлению, взяла чашку и поднесла ко рту. Губы у нее были белые. Рука тряслась и зубы слегка стучали о край чашки. Все это было настолько жутко, настолько непохоже на ту Ирину, к которой он худо-бедно привык за все время... Почему она здесь, да еще в таком виде? Что с ней случилось? Все это было крайне непонятно, но почему-то, несмотря на всю непривлекательность картины, вызывало скорее жалость, чем отвращение. Она сделала еще глоток и протянула чашку обратно. Забирая, Виктор случайно коснулся ее руки. Она была ледяная.
Отдав чашку, Ирина так и продолжала продолжала сидеть совершенно безучастно, уронив руки на колени, с опущенной головой. Виктор присел на корточки, заглянул ей в лицо.
– Ир? Что с тобой? Тебе как-то помочь?
Она подняла на него глаза, одновременно пытаясь улыбнуться и мотнуть головой. И то и другое вышло у нее слабо.
– Да нет. Спасибо. Все в порядке, – прошелестела она.
– Ничего себе в порядке! Давно ты так?
– Не очень. Я занесла ключи, а тут такая пыль... Запах странный... Да нет, ничего, я уже... Сейчас еще чуть-чуть посижу и пойду... Извини...
Он не много понял из этого объяснения. При чем тут запах? Пыль? Ясно было только, что никуда идти в таком состоянии она не может.
– Куда ты пойдешь такая? Ты и встать-то не сможешь. Сейчас, пойдем, хоть приляжешь, а потом я тебя отвезу.
Он взял ее за руку, пытаясь приподнять, и она было подалась, но вдруг с неожиданной силой резко дернулась, вырвала руку, повернулась к ванной лицом. Приступ начался снова.
В какой-то момент, пытаясь как-то ей помочь, придержать за плечи, он кинул взгляд в ванную и увидел, что, несмотря на все конвульсии, ее практически не рвет, то есть рвет, но как бы всухую, ничем. Из нее ничего не выходило, кроме крошечного количества зеленовато-желтой жидкости с отвратительно горьким запахом. Почему-то это напугало его еще больше.
Когда приступ закончился, он снова присел рядом с ней на корточки, взял ее ледяные руки в свои, пытаясь хоть как-то согреть, осторожно спросил:
– Может, вызвать скорую? Или я тебя в больницу отвезу?
Она опять качнула головой.
– Нет. Все нормально.
Наверное, по его глазам она все-таки поняла, что он в этом не убежден, потому что сочла нужным пояснить:
– Совершенно нормально. У меня каждый день примерно так. Я просто поесть вовремя не успела. Сейчас уже пройдет.
– Да что, что пройдет? – не выдержал он. – Что с тобой вообще такое ужасное?
Она подняла на него ставшие почему-то совершенно ясные глаза и сказала:
– Ну это токсикоз, Вить. Нормальное явление. Мне, кажется, лучше стало, пойдем отсюда быстро, пока я снова пыли не надышалась.
И начала подыматься, опираясь на его плечо.
Он помог ей надеть пальто, вывел из дому. По пути уговаривал, чтобы она дала ему отвезти себя, куда ей нужно, но тут Ирина уперлась, как баран. Она приехала на своей машине, и была абсолютно уверена, что сможет на ней и уехать. На улице она и вправду приободрилась, повеселела. Виктор довел ее до машины, помог сесть и долго с сомнением смотрел, как она разворачивается и уезжает сквозь арку двора. И только уже подойдя к своей машине, он сообразил, как называется эта ее болезнь. Токсикоз. Слышал он где-то что-то такое. Точно. Он бывает у баб – при беременности.
Так, значит, Ирка беременна! Значит, она не пошла тогда в клинику, не уморила его ребеночка! Виктора внезапно охватила дикая, неожиданная радость. Здорово! Все-таки она молодец. И вон как мучается, бедолага, и все равно. Перед глазами у него встало ее лицо – бледно-зеленоватое, с синяками под глазами. Она говорила – такое с ней каждый день... И стала такая худая, почти прозрачная. Интересно, а у врача она бывает? Неужели с этим нельзя ничего поделать?
Он едва вытерпел час, которого, по его представлениям, ей должно было хватить, чтобы доехать до дому. Ему не хотелось, чтобы она разговаривала за рулем. Болван он, что вообще ее отпустил. Но, наконец, нужное время прошло, и он набрал ее номер.
– Ир! Это я. Слушай, какая ты... Я страшно рад. Но почему ты сразу-то не сказала?
– Что не сказала? Ты вообще о чем? – Она явно была недовольна его звонком.
– Ну, про ребенка. Ир! Это... Я не знаю даже, что сказать, но я очень, очень рад. Я просто не понимал раньше...
– Про какого ребенка?
– Ну, про твоего... Нашего... Ир, я...
Она заговорила, перебив его, и голос ее из недовольного стал откровенно злым.
– Послушай. Ты все не так понял. Ничего такого нет, и пожалуйста, больше мне не звони.
– Что значит нет? – не понял он. – Я сам видел. Ведь ты беременна?
– Ну... да, – неохотно подтвердила она.
– Значит, все верно.
– Нет. Пожалуйста, я больше не могу разговаривать. Не звони мне больше. Мне вредно волноваться, ты понял?
– Нет, – попытался возразить он, но она уже повесила трубку.
Ну да, наверное – она на него сердита. В общем, ей есть с чего. Не больно-то красиво он себя вел, а беременные, они вообще капризные. Ну ничего. Зато он есть, этот его ребенок, и это здорово. А Ирине он перезвонит попозже, он сумеет ее убедить...
Но попозже Виктор так и не смог ей дозвониться. Ни назавтра, ни через неделю. На звонки никто не отвечал, а потом металлический голос сообщил ему, что этот номер отключен и его больше не существует. Сперва Виктор было напрягся, но потом, подумав, сообразил, что до рождения ребенка еще много времени. Это будет... Так, если считать с сентября... Где-то в начале лета. Если до этого времени Ирина не обнаружится, он по-любому придумает, как ее найти.
А время шло, шло, медленно, но верно. Ползло себе вперед этакой упорной черепахой, которую бесполезно подталкивать, но зато и остановить тоже нельзя. Живот потихоньку рос, и хотя его было, пожалуй, еще почти не заметно, особенно под одеждой, особенно если не вглядываться, Ирина не только ощущала себя беременной на всю катушку, но ей теперь даже казалось странным, как это она была когда-то – наоборот. И почему вообще она не сделала этого давным-давно – так симпатично, благополучно и правильно складывалось все вокруг.
Вернувшийся из своей Америки Сашка, узнав великую новость (Ирина не сообщала ему ничего заранее по телефону, решивши сделать сюрприз), как и следовало ожидать, страшно обрадовался. Теперь он сдувал с нее все пылинки, приходил ежедневно домой чуть ли не засветло и поклялся организовать дела на фирме так, чтобы никуда больше не уезжать, пока все благополучно не завершится. Дети, конечно, восприняли новость с несколько меньшим восторгом, но все же доброжелательно и с пониманием. Теперь они усиленно развивали в себе самостоятельность, что выражалось в том, что Ирина была освобождена от ежедневных провожаний их в школу, потому что с утра ее особенно сильно тошнило, а также от разогревания им обедов по возвращении. «Все равно нет никакого удовольствия, – цинично говорил Лешка. – Мы тут едим, а тебя рядом тошнит. Лучше уж и не вставай». «Ага, – радостно поддакивал Мишка. – а то и мы будем тошнить тоже». Лешка, правда, тут же давал ему привычный подзатыльник, но в целом дети ссорились гораздо меньше. Они как будто сплотились в ожидании нового пришельца, что не могло не радовать. После того, как она сменила номер мобильного телефона, Виктор, похоже, окончательно исчез с ее горизонта и Ирина изо всех сил старалась даже не вспоминать об этом печальном эпизоде собственной жизни, что, впрочем, ввиду ее состояния было не так уж и сложно.
И единственное, что как-то отравляло Ирине существование, был все тот же проклятый токсикоз. Она мучилась с ним всегда, при каждой беременности, и в этот раз он был сильнее предыдущих. Если даже ее не рвало напрямую, что случалось, как правило, больше с утра, то тошнило и мутило постоянно и почти от всего – от запахов, от вида какой-то еды, даже от шума. Единственно, когда она чувствовала себя почти человеком, было, как ни странно, за рулем машины и во время прогулок по улице. Поэтому она старалась по возможности почаще выходить из дому и проводить время в этих авто– и пеших прогулках. Во время них у Ирины даже получалось иногда купить на улице какую-нибудь еду и съесть ее без печальных последствий. Или – если день был удачный – сделать то же самое не на ходу, а в каком-нибудь симпатичном кафе. В крайнем случае там всегда можно было успеть добежать до туалета.
Как-то в конце ноября, гуляя вот так в районе арбатских переулков, она забрела погреться в маленький антикварный магазинчик, которых в округе было натыкано во множестве. Ассортимент в них во всех, как правило, всегда примерно одинаков – десяток-другой картин в отделанных золотом рамах под старину, парочка причудливых кресел, пяток расписных ваз и стеклянный прилавок с выложенными на бархатной подложке старинными и не очень блестщими драгоценностями. Цены на все просто зверские, а шансов найти что-нибудь мало-мальски интересное практически нет, потому что, если оно и появилось здесь когда-то случайно, то двадцать раз уже было раскуплено шатающимися по Арбату праздными иностранцами.
Согревшись, Ирина совсем собралась уже было уходить, как вдруг ее внимание привлекла лежащая на прилавочке одна из брошек. Почему-то она показалась Ирине смутно знакомой, хотя, хоть тресни, она не могла бы вспомнить, где и когда могла видеть нечто подобное. Ирина попросила у продавщицы показать эту штучку поближе, и сонная девушка неспешно отомкнула прилавок, выудила брошь, положила на плоскую плюшевую подушечку и протянула ей.
Брошь, изображающая ветку яблони, была явно старинной, тонкой и хитрой работы. На тонкой золотой, причудливо изогнутой ветке, среди зеленых эмалевых листьев распускался выложенный бриллиантами цветок, а немного подальше висело собственно яблоко – крупный, почти с ноготь, камень желтого цвета. Все это было действительно очень красивым, и, очевидно, безумно дорогим – один только камень такого размера должен был бы стоить целое состояние, а еще ведь и работа, и старина... О том, чтобы купить нечто подобное, нечего было и мечтать, не говоря уже о полной неприменимости этой вещи в домашнем хозяйстве, но Ирина, скорее из вежливости, чем ради любопытства, все же задала девушке за прилавком сакраментальный вопрос.
Девушка вытащила откуда-то из ящика потрепанную тетрадочку, слегка покопалась в ней и назвала цену. В пересчете по курсу это было примерно долларов триста, что было совершенно нереально. Ирина переспросила. Девушка подтвердила названное число. Ирина, не понимая, кто сошел с ума, спросила, сколько это тогда будет в долларах. Девушка достала калькулятор, потыкала в него и сообщила:
– Двести девяносто шесть.
– А почему же так дешево? – Вырвалось у Ирины.
– Так она же не настоящая, – равнодушно сообщила ей девушка.
Ирина снова взяла брошку, повертела в руках. С обратной стороны, которая была обработана и заделана ничуть не хуже лицевой, на основном стебельке четко виднелась печатка пробы.
– А вот же – проба, – показала она девушке.
– Да, – согласилась та. – Проба, конечно, стоит. Это золото, тут все честно. А вот камни не настоящие – стразы. Но вы не думайте, – заговорила она более оживленно, наверное, почувствовав в Ирине потенциального покупателя. – Работа прекрасная, конец девятнадцатого века, антикварная вещь. Вы наденете – никто и не отличит от натуральной. А так даже и удобней, что не бриллианты, можно носить и не бояться, случись чего. Так будете брать?
И Ирина, толком даже не понимая, зачем ей это нужно, решила брошку купить. В самом деле – деньги почти смешные, от настоящей действительно не отличается. Она ведь и сама купилась, даже держа в руках, а уж если на себе... В конце концов, пусть будет, решила она, протягивая продавщице кредитку.
В тот же день, немного позже, она зашла в гости к Илье. Они договорились еще вчера, что, если она будет себя чувствовать сносно, то не будет питаться в общепите, а догуляет до него, и он попытается напоить ее чаем и чем-нибудь накормить. Илья вообще трясся над ней не хуже мужа, звонил каждый день, пытался всячески развлекать в меру ее состояния и вообще отрабатывал звание будущего крестного на двести процентов.
За чаем она вспомнила про свою покупку и тут же, решив похвастаться, выудила брошку из сумки и продемонстрировала Илье.
– Смотри, какую прелесть нашла! И угадай, сколько стоит?
Реакция Ильи ее потрясла. Тот, не отрывая глаз от брошки, лежащей у нее на ладони, буквально побледнел и отшатнулся.
– Где ты это взяла?!
– Купила, в комиссионке на Арбате, – удивленно ответила Ирина. – Илюш, да что с тобой?
Илья недоверчиво взял брошь из ее руки, поднес к свету и начал внимательно изучать. Он крутил ее так и эдак несколько минут, потом достал откуда-то лупу, посмотрел сквозь нее и наконец, со вздохом облегчения, вернулся к Ирине и положил брошь на столик перед ней.
– Действительно, – сказал он почти извиняющимся тоном. – Потрясающее сходство. Где, ты говоришь, ты ее нашла?
– На Арбате, – повторила Ирина. – В антикварном. Маленький такой, на углу. Илюш, да в чем дело-то?
Князь посмотрел на нее, как на младенца.
– А ты что, на самом деле сама не понимаешь?
– Нет, – искренне ответила Ирина.
Илья протянул ей руку, поднял из кресла, в котором она сидела, подвел к портрету Панаи, висевшему тут же на стене – тому самому портрету, рядом с которым и началось их знакомство, и указал на него рукой.
– Смотри!
Ирина вгляделась в портрет – и охнула. У Панаи на груди, ясно различимая на фоне темного платья, была приколота точь-в-точь эта же самая брошь – золотая яблоневая ветка с эмалевыми листьями, бриллиантовый цветок и крупный желтый камень-яблоко.
– Это надо же, – потрясенно выдохнула она. – То-то мне и показалось, что я ее где-то видела, только не могла вспомнить, где. Я ее и посмотреть-то из-за этого взяла, а уж потом, когда мне сказали, сколько стоит...
– Кстати, а сколько, если не секрет, – осведомился Илья.
– Двести девяносто шесть долларов, – гордо ответила Ирина. – Это стразы, подделка. А так ведь в жизни не скажешь, правда, Илюш?
– Не скажешь, – согласился с ней князь. – Я вообще, когда увидел, дар речи потерял. Просто не мог поверить...
– Слушай, – осенило вдруг Ирину, – а та, с портрета, настоящая брошь – сохранилась? Не погибла во время революции?
– Как раз она только практически и сохранилась. Ее пожаловала Панае государыня, когда они вернулись в Россию и их брак был признан при дворе. Паная не только уберегла ее и вывезла на себе, она и после, всю жизнь, с ней не расставалась. Вот ведь и на портрете она изображена с этой брошью.
– И где она теперь?
Илья замялся.
– Понимаешь, дело в том, что... Когда Паная умерла, она завещала брошь мне, с тем, чтобы я вручил ее своей жене, которая... Ну, которая, как она думала, у меня будет. Чтобы та передала ее нашим детям, и так далее. Фамильная вещь, преемственность – ты понимаешь.
– Естественно. И что дальше?
– А я... Я уже тогда понимал, что вряд ли женюсь... И был один человек, который... Который, как я тогда считал, был для меня почти тем же... На том же уровне близости. Он был старше меня, я очень его любил. Он был в восторге от броши, и я отдал ее ему.
– И она пропала?
– Не совсем. Тот человек... Мы потом расстались, но он не исчез до конца из моей жизни, там было еще другое. В общем, я знаю, где он и где эта брошь, поэтому мне и было так... не по себе, когда ты вдруг вынула ее из сумки. Надо же, чтобы именно ты... Именно сейчас, когда ты в таком... В общем, очень, очень странно все совпало.
– Знаешь что, Илья, – сказала Ирина решительно. – Я дарю эту брошь тебе. Я понимаю, что это, конечно, не совсем то, и я никакая не государыня, но...
– Ну что ты... Зачем же. Не стоит, право. Или... Давай я тебе возмещу...
– Не выдумывай, – отрезала Ирина. – Еще чего не хватает. Ты и так для меня... В общем, все. Я тебе ее подарила. И очень здорово, что все так совпало, а то я всегда сомневаюсь в своих подарках. А тут я по крайней мере совершенно уверена, что попала в точку.
– Это уж точно, – со вздохом согласился с ней князь.
В конце декабря Илья позвонил Ирине с просьбой пойти с ним на прием во французское посольство, как в прошлом году. Ирина долго пыталась отказаться, говоря, что плохо себя чувствует, плохо выглядит, и вообще не хочет, но Илья продолжал уговаривать ее, приводя на каждую ее причину какой-нибудь контрдовод с настойчивостью, прежде ему несвойственной. В конце концов Ирина, чувствуя, что не может отказать ему в этой, в общем-то, пустячной просьбе, неохотно согласилась.
– Ну ладно, Илюш. Уговорил. Только я не могу подолгу стоять, и если я устану, уйдем пораньше.
– Конечно. Как только ты скажешь.
– А можно, я скажу прямо сразу? Ну шучу, шучу. Когда хоть все это действо?
– Послезавтра. Двадцать четвертого, перед Рождеством, как всегда.
– Прямо вот так быстро? Илья, ну ты что, издеваешься надо мной, в самом деле? Мне же идти не в чем, я из всех приличных платьев вытолстела, у меня и было-то одно. А до послезавтра я точно ничего купить не успею, у меня никаких сил на это нет. Все, ура-ура, отменяется-отменяется.
– Послушай, ну когда я над тобой издевался? И в мыслях не было. Я понимал, что ты вряд ли будешь в восторге, и не хотел тебя заранее волновать. А насчет платья и вовсе не беспокойся, это я возьму на себя. Завтра же у тебя будет платье. Ты, я надеюсь, доверишься моему выбору?
– Можно подумать, у меня есть какой-то свой, – проворчала Ирина, но больше для того, чобы оставить за собой последнее слово. Но самом деле она прекрасно знала, что платье, которое выберет князь, подойдет ей едва ли не лучше выбранного самостоятельно. Во всяком случае, точно будет дороже. – Только ты имей в виду – у меня и размер, и пропорции изменились, – быстро добавила она на всякий случай.
– Не волнуйся, я все учту. С прошлой недели, когда я тебя видел, больших изменений не произошло? – весело поинтересовался Илья.
– С прошлой как будто нет... Хотя я же себя не меряю.
– Решено. Завтра завезу тебе платье. – И князь откланялся.
Назавтра Илья, как и обещал, приехал к ней и торжественно вручил атласную коробку с прозрачной крышкой, сквозь которую, в складках шелковистой розовой бумаги просматривалось обещанное платье. Ирина, полная предвкушений – какая женщина, даже будучи беременной, не затаит дыхание при виде такой картины – быстро унесла ее распаковывать в свою спальню.
Платье было замечательным – длинная, почти до полу туника в греческом стиле, с высокой талией и множеством маленьких складок, из акварельно-зеленоватого шифона на шелковом чехле, все очень просто и совершенно безумно элегантно. Ирина, конечно же, сама себе такое в жизни бы не купила, но раз оно уже есть... Там же в коробке обнаружилась и пара шелковых туфелек на плоской подошве, идеально подходящих в тон платью. Ирина с опаской взяла примерить правую – эта нога у нее в последний месяц слегка отекала, и было бы страшно обидно, если... Но туфелька оказалась совершенно как раз, даже слегка свободно. Она облегченно вздохнула, надела вторую и, зажмурив глаза, нырнула в шуршащий ворох платья.
Застегнув молнию (в талии платье оказалось все же чуть-чуть тесновато, хотя терпимо), и расправив все швы и складки, Ирина повернулась, наконец, в нетерпении к зеркалу – и охнула.
Платье, такое прекрасное в руках, сидело на ней... Нет, может быть, это было не так уж и плохо, но она выглядела в нем гораздо более беременной, чем являлась на самом деле. Высокая, под грудью, талия только подчеркивала выпуклость живота, а все эти маленькие складочки, разбегаясь от него лучами, делали пузечко еще более выдающимся, словно солнце на блюде... При сроке в четыре месяца живот у Ирины был совсем небольшим, в нормальной одежде его вообще можно было не заметить, но в этом платье она выглядела буквально на сносях. Илья определенно издевался, не может же быть, чтобы он...
Тут сам Илья постучался к ней в дверь.
– Ну как? Тебе нравится? Можно уже посмотреть?
Ирина возмущенно повернулась к нему.
– Илюш! Ну что же ты сделал-то! Ну я же в нем беременнее как минимум в два раза!
– А по-моему – прекрасно! – Твердо сказал Илья. – Совершенно замечательно, и цвет как раз твой, очень тебе к лицу.
– Цвет – может быть, – согласилась Ирина. Действительно, нежный оттенок платья шел ей, подсвечивая глаза зеленым блеском и оживляя лицо. – Но покрой-то! Это же ужас! Я свое пузо прячу-прячу, и так, и эдак, а тут оно как нарочно торчит наружу. Чтобы вся франузская дипломатия знала, что я беременна? Нет, так я не пойду.
– Ну а что в этом плохого? – Искренне удивился князь. – Я имею в виду беременность. Что это – стыдно, что ли? Почему это надо скрывать? Этим можно только гордиться. Это прекрасно. И выглядишь ты прекрасно. И платье тебе, что ни говори, очень идет, вот хоть у мужа своего спроси. Мужчинам всегда виднее. И потом – беременность сейчас очень в моде. Весь Париж с Голливудом ходят именно так. Кто может, конечно.
– Да плевала я на Голливуд, – отмахнулась неубежденная Ирина. – Я так не хочу. Надо его поменять.
– Ты знаешь, – Илья выглядел слегка смущенным. – Оно там было одно такое. Я имею в виду – из подходящих. Остальные были совсем в талию, и... Слишком узкие, извини. Или короткие. Или неправильного цвета. А это мне показалось идеальным. Таким твоим. Я бы, может быть, взял бы чуть большего размера, но оно было в единственном экземпляре. Я решил, это судьба.
– А в другом месте? – Ирина не хотела сдаваться. – Не один же в Москве магазин.
– И в других местах было не лучше, я долго искал, правда. И потом – ведь тогда это платье нужно будет вернуть. А они могут только менять, так что насчет других... Мне очень жаль, что тебе не нравится.
Ирине стало стыдно. Ну что она, в самом деле, раскапризничалась, как девчонка, в общем-то, из-за ерунды. Одно платье, другое. Какая, по большому счету, разница, в чем она пойдет в дурацкое посольство, где ни ее, ни она никого не знает, и увидит в первый и последний раз в жизни. Илья и так бегал, искал это чертово платье, оно еще ведь к тому же безумно дорогое. Нельзя так себя вести.
– Илюш, извини меня, пожалуйста, – повернулась она к нему. – Я сама не знаю, что на меня нашло. Веду себя, как свинья. Это все из-за гормонов, честное слово, у меня от них настроение скачет, как бешеный заяц, и я на всех кидаюсь. Дети вообще стараются мне на глаза лишний раз не попадаться. Очень красивое платье, правда. Не надо ничего менять, так и пойду.
– Ну что ты, я нисколько не обижаюсь. Я все понимаю, тебе и так не по себе, а я еще пристал с этим приемом. Мне, правда, важно там быть, и ты будешь мне очень нужна. Я страшно тебе признателен. Но ты действительно очень красива в этом платье, это совершенно объективно и не зависит от моих потребностей. Честное слово.
Ирина улыбнулась. В общем, платье и в самом деле было красивым. А что она беременна и выглядит в нем, как корова – так это проблема не в платье. Хотя, может, она и вправду перувеличивает? Ладно, будем считать, этот вопрос решен.
– Так я завтра за тобой заеду? – спросил князь.
Ирина снова охнула. Им предстояло ехать в посольство практически через весь центр, да еще в час пик, а от манеры Ильи водить машину ее укачивало даже в лучшие времена.
– Что с тобой? – Илья заметил ее неуверенность.
– Я боюсь ехать в твоем болиде, – призналась она. – Ты всегда гонишь, как ненормальный, и сидеть в нем надо, задрав коленки к потолку, а меня сейчас даже в лифте укачивает. Я просто не доеду, заблюю, извини за выражение, по дороге все платье.
Илья воззрился на нее с удивлением.
– Разве я плохо езжу? Ты никогда не говорила.
– Я и не говорю, что плохо. Я говорю, что слишком быстро. И резко. Всех обгоняешь, всех подрезаешь...
– Но ведь иначе тут и не проедешь...
– Я же ничего не говорю... Я только боюсь, что в твоей машине меня укачает настолько, что я вообще буду не в состоянии делать светский вид. Не говоря уж про пятна на платье.
– Я тебе клянусь, что поеду, как черепаха. Шестьдесят километров в час. Ну хочешь, сорок. Ради тебя я готов даже на это.
– Ага, – засмеялась Ирина. – И мы будем ехать два часа, и все это время я буду там сидеть, скрючившись, и потом мы меня не разогнем. Илюш, а давай мы просто поедем на моей машине? За рулем меня не укачивает, и места там полно.
– Да, но на твой номер нет разрешения на въезд в посольство. Можно, конечно, оставить машину на улице, но там плохо с парковками, и тебе придется идти в туфлях по снегу, и ты простудишься, и Саша меня убьет. Мы сделаем так. Я завтра попробую внести твой номер в список посольства, а если уж не получится... Клянусь, я буду кроток за рулем, как лань. Я буду об этом думать всю дорогу. Но вообще-то я никогда не замечал, что так уж резко езжу. Мне казалось – как все.
– Это ты просто не задумывался. Знаешь, подсознание, дедушка Фрейд, всякое такое, – подколола его Ирина. – Ты в жизни всегда такой корректный, галантный, а за рулем компенсируешься.
– Я обещаю тебе подумать над этим, – улыбнувшись, ответил Илья.
В итоге поехали они, конечно, все-таки на машине князя. Но он сдержал свое слово, и довез ее хотя и быстро, но достаточно безболезненно. И сиденье в машине было отложено назад до самого конца, так что Ирина ехала просто практически лежа, и ей даже не очень было видно, что происходит за окном. Укачивало от этого меньше.
Илья всю дорогу был молчалив и как-то необычно сосредоточен, почти напряжен. Ирина решила – это оттого, что его раздражает новая, спокойная манера езды. Тем более, что когда они прибыли, Илья снова повеселел и как будто расслабился. Он шутил, помогая ей вылезти из машины, что было не так-то легко сделать, учитывая их взаиморасположение, и несколько раз спросил, как она себя чувствует, помогая ей снять пальто.
Ирина поправляла прическу у висевшего на стене большого зеркала, как вдруг Илья, вынув что-то из внутреннего кармана, подошел к ней.
– Смотри, – он протянул ей на ладони знакомую яблочную брошь. – Я в последний момент подумал, что она чудесно подойдет к твоему платью. Какой смысл держать ее в ящике комода? Правда, я гений дизайна? Кстати, я выяснил, откуда она взялась – со многих императорских украшений дворцовым ювелиром снимались копии. Очень удобно – подлинник хранится себе в сокровищнице, а копия надевается на прием. И волки сыты, и овцы целы. Надевай и ты, будешь, как в лучших домах.
Ирина кивнула и приложила ветку к левому плечу. Брошь на самом деле идеально подходила к наряду.
– Только ты потом ее снова заберешь себе, – предупредила она, осторожно протыкая иголкой тонкую ткань. – Это не насовсем, а просто поносить.
– Безусловно, – Илья взял ее под руку и повел по лестнице в зал.
Этот рождественский прием в посольстве мало чем отличался от прошлогоднего. Здесь была та же лощеная публика, тот же французский малопонятный лепет, такая же скука. Ирина флегматично передвигалась по залу, ведомая князем, вежливо кивала и улыбалась людям, с которыми он заговаривал, и в то же время решала сама с собой вопрос, хочет ли она домой немедленно или же может потерпеть все это еще пятнадцать минут. Илья явно понимал ход ее мыслей, потому что был внимателен, как никогда, не оставлял ее ни на минуту и часто спрашивал на ухо, не устала ли она. Собственно, если бы не эти его вопросы, она бы уже давно сказала, что хочет домой, а так было почему-то неловко.
Спустя примерно час Илья подвел ее к очередному французскому товарищу, вернее, господину, еще вернее – месье. Месье Жоффруа Перен, так, кажется, он его назвал. Ну, или как-то в этом роде, Ирина не слишком вникала. Приветствие, ответный кивок-полупоклон, обмен подходящими к случаю любезностями, все это происходило, естественно, по-французски, и Ирина не понимала большинства слов, но что-то в тоне, или в самом поведении Ильи вдруг показалось ей слегка неестественным, это привлекло ее внимание и заставило присмотреться к их новому собеседнику.
Лет, наверное, около пятидесяти, чуть выше среднего роста, достаточно стройный. Впрочем, французы все стройные, это у них национальная черта. Хорошо сидящий костюм, белая камелия в петлице – или это гардения, да и фиг бы с ней, но пахнет противно. Вьющийся кок надо лбом, слегка подернутый сединой, аккуратные усы в щеточку, правильный нос... В общем, все в этом господине было исключительно благообразно и даже, пожалуй, приятно глазу, но почему-то он, несмотря на все это, решительно ей не понравился. Впрочем, какое ей дело до случайных собеседников в толпе? Сейчас Илья выговорит положенную порцию любезностей, и они пойдут себе дальше. И, пожалуй, она уже скажет ему, что устала.
Илья продолжал стрекотать с господином на своем галльском наречии, и Ирина вдруг уловила, что речь, похоже, идет о ней. «Ма фамм что-то-там-такое», – говорил Илья. Ирина задумалась, она не помнила, «фамм» – это просто женщина, или так говорят о жене? Нет, жена, кажется, будет «эпузе», или это супруга? Она не успела додумать до конца, господин обратился уже непосредственно к ней, прожурчал что-то приветственное вроде: «Какая честь», и цапнул ее руку для поцелуя.
Эта его идея не очень понравилась Ирине, но вовремя отнять руку она не успела, так что пришлось терпеть. Господин почему-то не торопился завершить процедуру, он стоял, так и держа ее руку и пригнувшись к ней, и как будто о чем-то задумался, потому что явно не спешил поцеловать наконец и отпустить. В этом нелепом положении Ирина совершенно случайно – она, собственно, хотела понять, в чем дело – поймала его взгляд.
Месье Жоффруа Как-его-там смотрел на нее в упор, и в его взгляде явственно читалась дикая злоба. Ирину прямо передернуло – до того все это было страшно и непонятно. Она поторопилась взглянуть еще раз, чтобы убедиться в своей ошибке – и на этот раз поняла, что этот взгляд обращен не прямо на нее, то есть не в лицо, а упирается куда-то в районе плеча, как раз туда, куда она приколола панаину брошь.
Вся эта сцена, так долго описываемая, на самом деле продолжалась не более тридцати секунд. Месье наконец отпустил ее руку, уколов ее ежиком усов, приветливо улыбнулся и разразился восхищенной тирадой. В лицо Ирине он при этом не смотрел, а глаза его все равно были пустые и мрачные.
– Что он говорит? – Довольно невежливо спросила Ирина у Ильи, дернув того за рукав.
– Месье Перен говорит, что восхищен знакомством с тобой и от всей души желает тебе всего наилучшего в Новом году, особенно счастливого разрешения, – с готовностью перевел ей Илья. – Он также интересуется, когда именно ты ожидаешь... мм... счастливого прибавления.
Почему-то Ирине показалось, что Илья перевел ей не все. Ну, или как-то не совсем так. Ей вообще уже очень не нравился господин Перен.
– Скажи, что это секрет, – буркнула она, даже не заботясь о том, чтобы натянуть дежурную улыбку. – И вообще, пойдем уже домой, я устала.
– Как тебе будет угодно, – с готовностью согласился Илья, сказал еще что-то на прощание господину Перену, и повел ее в направлении выхода.
Всю дорогу Ирина ощущала на себе чей-то недобрый взгляд, буравящий ей спину. Коря себя за мнительность, она даже несколько раз неожиданно оборачивалась, пытаясь его поймать, но бесполезно. Уже отъезжая от посольства, она, вывернув шею с неудобного сиденья, поглядела назад в последний раз – и ей показалось, что она заметила мелькнувшую в дверях фигуру противного господина. Впрочем, уверена в этом она не была, а, рассуждая логически, это было и вовсе абсурдно. Но она не хотела рассуждать логически.
– Мне не понравился этот месье... Как его? Перен, – сказала она Илье. – Не знаю почему, но он меня напугал. Кто он вообще такой? Ты его знаешь?
Илья не ответил и только глубоко вздохнул. Ирине это понравилось еще меньше.
– Илья, ты его знаешь? – продолжала настаивать она. – Что ты молчишь? Это не просто так.
– Ты права, – кротко ответил Илья. – Я всегда поражался твоей интуиции. Глупо с моей сторны было и пытаться...
– Ты о чем? – Не поняла Ирина. – В чем я таком права?
– Что это не просто так. Что я его знаю. И даже что он тебе не понравился.
Ирина почему-то снова испугалась. Ну, не то чтобы совсем испугалась, просто заныло как-то нехорошо где-то под ложечкой, словно в предчувствии.
– Илюш, – сказала она. – Ты объясни-ка поподробней, а то мне как-то неуютно становится.
– Да, – легко согласился Илья. – На самом деле все очень просто. Месье Жоффруа Перен – главный управляющий, или, как здесь говорят, генеральный директор моей компании, держатель самого крупного после моего пакета ее акций и, как ты понимаешь, мой хороший знакомый.
– Значит, ты его действительно хорошо знаешь, – удовлетворенно отметила Ирина, впрочем, скорее даже про себя.
Илья усмехнулся.
– О да. Я его знаю. Во всех смыслах. Включая, если угодно, даже библейский.
Ирина уронила челюсть. Эта мысль, на самом деле довольно простая, можно сказать, лежащая на поверхности, почему-то никогда не приходила ей в голову. Она ошеломленно поняла, что действительно вообще никогда, ни разу за все время их знакомства не задавалась вопросами о личной жизни Ильи. Ну, строго говоря, не то чтобы совсем никогда, но после того разговора, когда он объяснил ей свои пристрастия – нет. Она как будто то ли не хотела признавать внутри себя существования этих пристрастий, то ли просто от этого отрешилась, то ли боялась вникать... Ей было удобно дружить и общаться с тем Ильей, каким она его видела. Или – только хотела видеть? А он ведь живой человек, со своими потребностями, даже страстями, которые, пусть и не совсем вписываются в естественный для нее миропорядок, тем не менее, имеют право на существование, которое она за ними, оказывается, не признавала... Словом, открывшаяся в этот момент истина оказала на Ирину эффект ведра холодной воды, вылившейся на голову в самый неподходящий момент.
Впрочем, Илья, кажется, этого не заметил.
– Он... Жоффруа... Он начал работать в компании еще при Панае. Страшно способный, умница, просто управленческий гений. Она это заметила, выдвигала его, ставила всегда мне в пример. И он мне, мальчишке, еще студенту, очень нравился. Он был такой... Такой умудренный, хотя и немногим старше меня, и при этом настоящий, живой. И очень красивый. А потом выяснилось, что я тоже был ему симпатичен. Он любил меня. Он объяснил мне... В общем, тогда он был для меня всем. Почти всем.
– И брошь, – вдруг поняла Ирина. – Ведь это ему ты подарил панаину брошь?
– Да, – кивнул головой Илья. – Ему.
– Я поняла. Он так смотрел на эту мою брошь, с такой злостью. Я, собственно, потому и заметила. Вернее, не заметила, но... Слушай, а ты знал, что он будет на этом приеме? – вдруг спохватилась она.
– Конечно. Он приезжал в Москву по делам и я сам, можно сказать, выправил ему приглашение на вечер в посольство.
– Но зачем, Илья? Вернее, – все это как-то не укладывалось у нее в голове. – Зачем ты тогда привел меня? И, опять же, при чем тут эта брошка? Илья?
Она, насколько это было возможно в дурацкой машине, выпрямилась на сиденье и попыталась заглянуть Илье в глаза. Та мозаичная картина, которая складывалась в ее представлении из всех этих разрозненных кусочков, получалась настолько некрасивой, что верить в это упорно не хотелось. Нет, Илья не мог так с ней поступить. Сейчас все разъяснится.
– Прости меня, – Илья повернулся к ней лицом и правой рукой нашарил ее руку. – Я не удержался. Я понимаю, как все это для тебя сейчас выглядит, но соблазн был настолько велик... И то, что он в Москве, и ты, в твоем положении, и, в довершение всего, эта брошь... Ведь если бы я тебе сказал заранее, ты бы не согласилась? А так был шанс, что ты ничего не заметишь... Глупо, конечно. В свое оправдание я могу только тебе поклясться, что все это абсолютно никак не отразится на твоей жизни. Это я тебе гарантирую, все, что произошло, касается только меня.
– Этого еще не хватало! – вырвалось у Ирины. – Об этом и речи нет. Но все равно я не очень понимаю, зачем тебе это надо? Чего ты хотел добиться? И что ты говорил ему обо мне?
– Я представил тебя ему, как свою жену.
– Ну и глупо, – фыркнула Ирина. – При желании легче легкого проверить, что это не так.
– Да, но это неважно. Он видел меня с женщиной, женщина была беременна, на ней была моя фамильная брошь, я сказал, что это моя жена... Уверяю тебя, всего этого вместе совершенно достаточно, чтобы убедить и большего скептика. И это впечатление весомей, чем какие угодно записи любых метрических книг. И потом, я все-таки достаточно хорошо знаю самого Жоффруа. Он был потрясен. Ведь даже и ты заметила.
– Но подожди, Илья, я все равно не понимаю. Если настоящая брошь у него, то почему он так среагировал на эту? Он же не мог не знать...
– Ну, во-первых, строго говоря, мог. Ведь он здесь уже неделю, а брошка осталась в Париже, и теоретически я мог бы организовать что-то вроде похищения... Но дело не только, вернее, не столько, в этом. Эта брошь – она как символ, понимаешь? Для Панаи, для меня – и для него. То, что это фамильный фетиш, и то, что я в свое время отдал его ему, все это имеет крайне большое значение. Мы, видишь ли, вообще очень подвержены влиянию символов. Одно то, что сегодня он увидел меня с тобой, женщиной, само по себе сильный удар, а уж с учетом всех остальных моментов это просто нокаут. И то, что я отдал тебе эту брошь, даже неважно – ту самую, или специально заказанный дубликат, ведь никто не мог бы предположить или поверить в случившееся совпадение, это противоречит принципу бритвы Оккама.
– Принципу чего?
– Бритвы Оккама. То есть – не надо искать сложных объяснений, если существует простое. Гораздо естественнее предположить, что я, если и не украл настоящую брошь, то просто заказал копию. И отдал ее тебе, и через тебя – наследнику. Ведь Жоффруа всегда считал, что это место, как и эта брошь, безраздельно принадлежат ему. Этим он был как бы приобщен к нам – к компании, ко мне, к клану. Собственно, клана-то как раз никакого и нет, есть только я и компания, но все равно. И в компании его роль, по гамбургскому счету, гораздо больше моей – хозяин я только формально, и заниматься всерьез делами в последнее время мне было лень...
– Лень?
– Ну, или не хотелось, это то же самое, не имеет значения.
– Почему?
– Знаешь, я не уверен, что смогу тебе это внятно объяснить. Тут столько всего намешано... И личного, и в связи с делами компании. Паная всегда учила, что дело – это одно, а личная жизнь – другое, и смешивать это нельзя, но я, как последний дурак... Мы с Жоффруа нехорошо расстались в свое время. Были обиды, взаимные претензии, до сих пор сохранились какие-то личные счеты. И в то же время мы продолжали довольно тесно общаться, мы были связаны этой компанией, как цепью, я не мог уволить его, это слишком бы дорого обошлось, ущерб был бы невосполним. И потом, я еще сдуру написал когда-то завещание...
– В смысле – на него? На Жоффруа?
– Ну да. Так было лучше для дела, кроме того, я тогда и представить не мог, что мы можем расстаться. Мы страшно долго были вместе, больше пятнадцати, нет, даже семнадцати лет...
– Я не спрашиваю, что случилось, – осторожно сказала Ирина, очень надеясь все-таки услышать ответ. Но он оказался совсем не тем.
– Я бы тебе и не рассказал. Да это, в сущности, неважно. Там еще мои родители... Впрочем, это тоже неважно. А сейчас, в последнее время, я хотел провести некую реорганизацию в компании. Это должно, если удастся, заметно ограничить сферу его влияния, и я мог бы постепенно вывести этот пакет акций... И если он еще решил, что у меня теперь будет ребенок, наследник...
– Но завещание можно было бы просто отменить?
– Да дело не в завещании, вернее, это только одна часть. Даже если бы его не было, то, согласно уставу компании, а она так и осталась компанией частной, так вот, если бы со мной что-то случилось, мой пакет был бы поделен пропорционально между другими акционерами. Поскольку раньше это были только члены семьи, ничего страшного бы не произошло. Но сейчас в подобном случае вышло бы, что совместная доля акций Жоффруа превысила бы контрольный пакет, и компания де-факто перешла бы в его владение... Я не слишком сложно объясняю?
– Нет, это как раз понятно. Я только не понимаю, что изменилось оттого, что он увидел меня?
– Пока, конечно, ничего не изменилось. Но глобально, если у меня появляется законный наследник, это меняет очень многое. Мой пакет останется в семье и не будет разделен, Жоффруа остается ни с чем, компания сохраняется...
– Но на самом деле это же все не так!
– Да, но пока он этого не знает, у меня есть время. Он будет искать отступные пути, будет стараться как-то скомпенсировать возможные потери, может быть, предложит мне выкупить свой пакет, сейчас я бы смог это сделать, да мало ли, что еще. Как минимум, он получил сильный удар в личном плане, он деморализован, и это уже немало. Он не зря спрашивал, когда должен родиться ребенок, и просто замечательно, что ты ему не сказала. Он наверняка считает, что времени у него еще меньше, чем на самом деле, и, значит...
– Господи, Илья, так ты что – и платье мне нарочно купил именно такое?!
Тот посмотрел на нее виновато.
– Ну, в общем, практически нет. То есть, я, конечно, понимал, что такой фасон не поможет ничего утаить, но оно действительно было такое одно. И тебе в самом деле очень идет!
Ирина не знала, что и сказать. С одной стороны, гадко было вот так, вслепую, использовать ее в этом загадочном пасьянсе, а с другой... Почему-то она не могла сердиться на Илью в полной мере, как он, казалось бы, того заслуживал... Его было жалко, и хотелось помочь, и, в конце концов, он-то всегда, когда было нужно, безоговорочно был на ее стороне. Может быть, не так бескорыстно, как ей тогда казалось... Но в любом случае, пожалуй, теперь они с ним в расчете.
– Слушай, – спросила она. – А почему бы тебе тогда не жениться на самом деле? Ну, хотя бы формально? Чтобы все было, так сказать, в большей степени достоверно?
– Да? – усмехнулся Илья. – Чтобы ввести в игру на законном основании вообще постороннюю женщину, к которой я даже не буду привязан? Ты-то ведь уже замужем, правда? Ну и, кроме того, что об этом подумает мой нынешний партнер? Мне, честное слово, вполне хватает тех сложностей, которые у меня уже есть.
Какое-то время оба они молчали. Этого времени как раз хватило, чтобы доехать до Ирининого дома. Помогая ей выйти из машины, Илья сжал ее руку чуть выше локтя и прошептал на ухо:
– И потом, если строго разобраться, я не так уж сильно соврал. Ты же говорила, что сделаешь меня крестным отцом? Так что в духовном смысле я, можно сказать, не уклонился от истины. Скажи, ведь ты не будешь слишком сильно на меня сердиться?
– Я подумаю, – пообещала Ирина на прощанье.
Но, уже подымаясь в лифте, она решила про себя, что не будет. В общем, так получилось, что Илья действительно имеет какие-то права на ее ребенка. Если бы не его своевременный разумный совет, то и думать, строго говоря, сейчас было бы не о чем. И хотя его истинные намерения в свете последних событий можно было бы подвергнуть экспертизе сомнения, все равно главным остается то, что у нее есть, вернее, будет этот ребенок, и за это она Илье благодарна. А что уж там кто думал, на что рассчитывал – теперь дело десятое.
– Ну, как прием? – спросил Сашка, помогая жене стянуть через голову тонкое платье. – Накушалась светской жизни? Весело было?
– Ой, Сань, лучше не спрашивай, – вздохнула Ирина, закутываясь в халат и блаженно вытягиваясь на кровати. – Так веселилась, что из ушей лезет. Теперь еще только б переварить все это без осложнений.
Она поднялась, придерживая рукой поясницу, и пошла в ванную. Сашка тем временем аккуратно повесил зеленое платье на вешалку, накрыл защитным полиэтиленовым чехлом и убрал в шкаф.