— Я… я вас слушаю.
— Мне бы очень не хотелось нарушать твою счастливую жизнь, но…
В горле Дилана пересохло. Значит, так и есть. Его собираются отослать отсюда, вернуть домой. Отец, вероятно, предъявил на него свои права. Упрямый и жестокий, он не смог простить ему унижения, связанного с вторжением сотрудников Службы экстренной помощи, ему не хватало помощи Дилана на ферме, вот он и добился того, чтобы забрать его обратно! Но только он не вернется! Никогда в жизни он не позволит больше этому тирану издеваться над ним. Он убежит. А если его поймают, он убьет отца! Нет, теперь, когда Дилан вкусил сладость иного, счастливого существования, когда понял, что быть счастливым — это возможно, когда он получил возможность учиться, повстречался с замечательными людьми, он не сможет вернуться назад. Разве Лео не говорил — то, что сделал его отец, нельзя было ни простить, ни оправдать? Значит, этот мерзавец сдохнет. Лучше попасть в тюрьму, чем снова угодить в ад! По меньшей мере, в тюрьме иногда можно отдыхать, читать, даже учиться!
— Я туда не вернусь! — воскликнул Дилан с такой яростью, которую никогда прежде не только не выражал публично, но и не испытывал.
Это был даже не крик, а отчаянная мольба.
— Вы мне сказали, что позаботитесь обо мне! — неистовствовал он. — Что я смогу учиться!
— И я тебе не солгал.
— Но тогда… в чем же дело?
— Успокойся: не может быть и речи, чтобы ты вернулся. Твое место — среди нас.
Подросток мгновенно пришел в себя, удивленный, растерянный, и на его глазах выступили слезы. Нет, он не станет плакать. Он научился сдерживать себя. Но тогда чего хотел Лео? Почему он сказал, что его счастливая жизнь может быть нарушена?
— Знаешь, Дилан, иногда правду бывает нелегко вынести. Но ее необходимо узнать, иначе движение вперед невозможно.
— Лео, вы можете обойтись без туманных фраз и сказать прямо? Меня все это уже взвинтило до последней степени!
Директор улыбнулся. План сработал: он хотел заставить подопечного поверить в худшее, а уж потом выложить менее плохое — так ему легче будет принять второе. А самым худшим, он знал, для Дилана была перспектива покинуть Академию. На мгновение дав ему ощутить вероятность первого, поиграв двусмысленностью фраз, Лео желал одного: заставить подростка принять относительную безобидность той информации, которую он готовился ему представить. Вполне макиавеллиевский подход, но он был необходим, чтобы смягчить болезненность правды.
— Речь пойдет о твоем отце, — проговорил Лео.
— С ним что-то случилось? Если так… то знайте — плевать я на него хотел.
— Да нет, с ним все в порядке. Но, признайся, ты ведь не раз задумывался над тем, почему он был так к тебе жесток?
— В прошлой жизни — да, каждую секунду, а теперь и не думаю об этом вовсе.
— Ты всегда во всем винил себя, даже говорил о каком-то страшном проступке, который ты якобы совершил в раннем детстве и о котором не мог вспомнить.
— Да. И вы тогда ответили, ничто не может оправдать то, что он со мной делал.
— Точно. Тем не менее важно, чтобы ты понимал, почему этот человек тебя мучил. Это поможет избавиться от комплекса вины и построить новую жизнь, основываясь на реальности, а не на предположениях.
— Да мне плевать на него теперь, я же сказал. И никакого комплекса вины у меня нет — вам удалось меня переубедить. Я прекрасно чувствую себя в моей новой жизни.
— Да, сейчас это так, потому что ты радуешься каждому мгновению, которое проживаешь вместе с нами. Но позже, когда тебе придется столкнуться с жизненными трудностями или взвалить на себя ответственность, тоже став отцом, вопрос этот встанет перед тобой в полный рост. И вновь будет мучить тебя. Так что лучше ответить на него как можно раньше.
Дилан пожал плечами, выражая сомнение.
— Ну, допустим, а что дальше?
— У меня есть ответ на этот вопрос.
— Как это? — поразился Дилан.
— Мы провели расследование.
— И узнали, за что он меня ненавидел?
Спросить-то он спросил, а вот только так ли уж ему хотелось получить ответ?
— Узнал. И мой долг — тебе это сообщить.
— Кто вам рассказал?
— Твоя мама.
— Мать? — пробормотал он в недоумении. — И почему?
— Чтобы тебе помочь.
Слова Лео выбили его из колеи. Если мать знала, из-за чего отец его ненавидит, почему она молчала и ничего не делала? Боялась отца? Наверное, так — ведь он и ее бил. Да и зачем ему теперь ее помощь? Она встала на его сторону? Пошла против отца? Невероятно…
— А что именно она сказала? — проговорил он.
— Тот, кого ты считал своим отцом… им не является.
Глаза Дилана заметались, будто он пытался проследить за роем насекомых. Он побледнел.
— Я… я не понимаю.
— Ты был зачат не от него.
Дилан попробовал представить картинку того, о чем говорил Лео, но тут же от этого отказался.
— Ты ведь знаешь, твоя мама не была счастлива с ним, — продолжил Лео. — Муж ее бил. Но она привыкла и смирилась. Как-то летом твой отец поранил руку и пришлось нанять батрака на время жатвы. Этот рабочий жил на вашей ферме. Вежливый, предупредительный, он держался с твоей матерью совсем по-другому. Женщина влюбилась, ведь она так нуждалась во внимании и ласке. У них завязался роман, а через девять месяцев ты появился на свет.
— Вы хотите сказать…
— Твоя мать родила тебя от него.
Дилан наморщил лоб, будто хотел получше сосредоточиться, чтобы осмыслить этот факт. То, что он узнал, пока заключалось для него в разрозненных словах, хаотичных обрывках, которые нужно было сложить воедино, как кусочки головоломки, чтобы они обрели смысл.
— И… отец об этом узнал? — выпалил он на одном дыхании.
— Подозревал. Он постоянно терзал ее, вынуждая признаться, но она все отрицала. Понятное дело, она слишком его боялась. Но, в конце концов, ты стал подрастать и все больше становился похожим на этого человека. Так, постепенно, измена стала очевидной. Истина оказалась невыносимой, и его гнев обрушился на тебя.
— Ну а я-то чем виноват?
— Да какая разница! Через тебя он хотел насолить ей. Избивая тебя, он причинял боль матери. Сама она боли давно не страшилась. Но знать, что ты страдаешь из-за нее, было для нее хуже смерти.
Лео замолчал. Теперь нужно было дать Дилану возможность все разложить по полочкам и переварить эту информацию. Сразу, пожалуй, это ему не удастся, но со временем все встанет на свои места.
— А… батрак? — пробормотал подросток. — Он больше не возвращался? Он узнал о моем рождении?
— Покидая ферму, он знал, что твоя мать беременна. Она сказала, что ребенок от него, но он просто уехал и никогда больше не появлялся.
— Тогда он мне тоже не отец.
— Что ты имеешь в виду?
— Раз он даже не захотел меня увидеть, он ничего для меня не значит.
— Ты прав. Обычно я говорю, что отцом на деле является тот, кто воспитывает ребенка, отдает ему свою любовь, занимается его учебой, но ни один из этих двоих не подходит на эту роль в твоем случае.
Глаза мальчика продолжали метаться по сторонам, словно перед ним проносилась череда отрывочных видений, летучих образов, воплощавших его сомнения и вопросы.
— Так, значит, это все произошло не по моей вине… Я не совершил никакого проступка… — проговорил он.
— Никакого.
— Во всем виновата моя мать!
— Не суди ее слишком строго. Сейчас, возможно, тебе трудно ее простить, но со временем гнев уляжется.
Подросток пожал плечами.
— Иногда она меня защищала, хотя и боялась отца. Передавала мне еду через Лиама, но все же, я думаю, она меня тоже не любила.
— Муж искалечил всю ее жизнь. Не знаю, сохранилась ли в твоей матери вообще способность любить собственных детей, а также не знаю, могла ли в этих условиях она сделать для тебя больше. Она предпочла, как страус, спрятать голову в песок, чтобы не видеть отвратительной реальности.
— А этот человек… который… вы знаете, кто он?
— Знаю только, что его звали Тони, он был итальянец, родом откуда-то из Апулии.[12] Это все, что смогла вспомнить твоя мать.
Отец-итальянец… Тони… Апулия. Он попробовал представить лицо этого человека, его родину, но ему это не удалось. Он встал, чтобы уйти к себе. Закончил или нет Лео свой рассказ — он больше не хотел ничего слышать. Единственным его желанием было сейчас остаться в одиночестве.
— Дилан, если захочешь вернуться к нашему разговору, я всегда на месте.
Подросток вышел, не попрощавшись. В его голове вертелась одна только фраза: «Я ни в чем не был виноват, он бил меня, чтобы наказать мать».
38
Действуя очень осторожно, Лана все же разузнала: каждую пятницу по вечерам Димитрий куда-то уходил. Пользовался моментом, когда воспитанники уединялись в своих комнатах, собираясь на ужин, и ускользал из замка. В другие дни, случалось, он тоже уходил, но редко. Никто не знал, куда он направлялся. Одних эти отлучки вовсе не заботили, а те, кто был заинтригован его загадочными вечерними прогулками, приписывали их скрытному характеру Димитрия. Правда, старшие воспитанники получали право отлучаться, предварительно обратившись к начальству с такой просьбой, но ни у одного из них не было столь сильных привязанностей на стороне, чтобы отсутствовать регулярно.
Затаившись в кустах в ожидании момента, когда Димитрий покинет главное здание, чтобы пойти по его следам, Лана вдруг почувствовала себя круглой дурой. Девушка прекрасно знала, что вынюхивать что-либо было абсолютно не в духе Института, но тут же утешилась при мысли о том, что любознательность относилась к одним из главных добродетелей в их заведении, стало быть, она просто следовала рекомендациям, полученным во время учебы. Конечно, в глубине души она осознавала шаткость своей позиции, ведь любознательность, а вернее — любопытство поощрялось потому, что оно способствовало победе над собственными страхами, чтобы стать сильнее, развить в себе здоровое честолюбие, но уж никак не предполагало слежку за кем-нибудь из товарищей.