— Справедливо. Но качество, практически достигшее своего предела и при этом контролируемое, — это истинный дар.
— А как ты обнаружил свой талант? — спросила Лана.
Черты его лица напряглись, он отхлебнул из стакана.
— После смерти матери, — проговорил Димитрий.
Чудесная гармония, по поверхности которой они беззаботно скользили до сих пор, безнадежно разрушилась после этих слов. Лана больше не решалась расспрашивать и молчала.
— Мне тогда было двенадцать лет.
Девушка выразила легкое удивление всем своим видом.
— Знаю, все считают, что я поступил в Институт совсем маленьким мальчиком и был сиротой. И то, и другое — верно. Только последовательность этих фактов была иной.
— Значит, когда ты пришел в Академию, у тебя была мать?
— Да. Она была наркоманкой и порой оставляла меня дома без еды на несколько дней. Забывала обо мне во время своих феерических путешествий в другие миры. И однажды Лео пришел и забрал меня. Тогда мне было пять лет. Я стал первым обитателем Маленького Института. Если честно, я почти не помню тех событий, Лео рассказал о них в общих чертах.
— И ты не встречался с тех пор с матерью?
— Она приходила ко мне два-три раза в год. И наблюдала за мной издалека.
— Ей не разрешали к тебе приближаться?
— Разрешали. Но Лео сказал, что она сама не хотела мне показываться. Не желала портить мне жизнь, огорчать. Потому что она выглядела… ну, как все наркоманы. А я тем временем быстро подрастал, учился, иначе говоря, вел радостное и приятное существование. И все же несколько раз мне удалось ее заметить и разглядеть.
— От чего она… умерла?
— Передозировка. Обычное дело. Но вот что необычно: незадолго до смерти матери я уже знал, что ее скоро не станет. Почувствовал.
— Что ты имеешь в виду?
— Как-то вечером я вдруг увидел перед собой ее лицо. Она грустно мне улыбалась. И я тотчас же понял — должно что-то случиться. Я пошел к Лео, но тот был на задании. Тогда я решил немедленно отправиться к ней.
— У тебя был ее адрес?
— Да. Я в свое время узнал его из документа, который хранился у Лео. Жила она всего километрах в двадцати от Академии. Сев на велосипед, я поехал к ней. Но за мной увязался Микаэль, который очень скоро догнал меня и заставил вернуться обратно. Я сказал о своем предчувствии, просил вместе со мной поехать к матери, однако тот и слышать ничего не хотел. Мою интуицию он счел проявлением чрезмерной чувствительности и запер меня в комнате.
— Так вот почему ты зол на него!
— Знаю, что я часто бываю к нему несправедливым, но ничего не могу с этим поделать… Это сильнее меня.
— Он даже не попытался проверить твое предположение?
— Наоборот. Он позвонил матери и, не получив ответа, связался с Лео. Тот сказал, что немедленно отправится к ней. Но когда он очутился на месте, было уже слишком поздно.
— Значит, он сделал все, что был должен.
— Верно. Но не потеряй он столько времени на распри со мной, на сопровождение меня обратно в Институт, возможно, удалось бы ее спасти.
— Мне очень жаль, — проговорила Лана.
— Да забудь ты это дурацкое пустое выражение, — пошутил он. — У каждого из воспитанников Института позади немало таких историй, и, если будешь все их выслушивать, проведешь всю жизнь, испытывая жалость.
Лана откинулась на спинку стула и сделала глоток сока. Через неделю ей предстояло в присутствии всех воспитанников рассказывать собственную историю. И она невольно осознала, что эта мысль теперь пугала ее гораздо меньше. Дело в том, что она уже не была прежней девушкой.
— А что сказал Лео?
— Сразу ничего. Он… был в страшном состоянии.
— С чего бы?
Димитрий как-то особенно печально посмотрел на Лану.
— Моя мать… была его дочерью.
У девушки поневоле вырвался возглас удивления.
— Он старался сделать все возможное, чтобы вытащить ее из этого ада. Нашел квартиру неподалеку от Института, чтобы она находилась поблизости, устроил на работу в сельский кооператив. Но незадолго до передозировки у нее случился рецидив. Лео, занятый по горло делами воспитанников, ничего не заметил. Если учесть, что ошибается он редко, Лео, можно сказать, совершил роковую ошибку — потерял собственную дочь.
— Я… ничего этого не знала… — пробормотала Лана.
— И никто не знает. Кроме старейших преподавателей Академии. А я вовсе не стремлюсь, чтобы об этом прослышали ученики. Пусть считают меня одним из них, а не внуком Лео.
— Тогда мне зачем сказал?
— Ты — совсем другое дело.
— Другое дело? Интересно, почему? — осмелилась она спросить.
— Не знаю. Я это чувствую, вот и все.
— Значит, когда ты в пятницу уходишь…
— Не только за тем, чтобы навестить малышей. По пятницам мы с Лео вместе ужинаем, по субботам — завтракаем. Он — моя семья, а я — его.
— А разве все мы теперь не одна семья?
Димитрий взял руку девушки и крепко сжал ее.
75
Дилан, взвинченный до предела, расхаживал туда-сюда по главной аллее парка. В стрессовое состояние его повергала вовсе не сама церемония и не то, что предстояло рассказать другим воспитанникам историю его жизни. Паника и разочарование подростка объяснялись отсутствием Лии. Как ему хотелось, чтобы она была рядом, ощущать ее близость, ловить благожелательные взгляды подруги, видеть ее улыбку.
Каждый раз, когда он спрашивал о самочувствии девушки, ответом ему были многозначительные смущенные взгляды, замалчивания либо неопределенные ответы насчет того, когда она все-таки вернется.
В письме она пообещала, что обязательно будет рядом в этот очень важный момент его жизни. Но церемония вот-вот должна была начаться, а Лия до сих пор не приехала. Конечно, у него не имелось оснований не доверять ей, но он понимал, что желанию Лии могло воспрепятствовать течение ее таинственной болезни, о которой никто не хотел с ним говорить.
Достав из кармана листок бумаги, на котором неровным почерком была записана его речь, огорченный подросток решил присесть на скамейку и еще разок пробежать глазами шпаргалку.
Но в момент, когда Дилан поднялся со скамьи, чтобы пойти и присоединиться к Лане, наверняка уже стоявшей перед дверью Зала Клятв, к замку подъехал автомобиль и остановился всего в нескольких метрах от него. Вышедший первым водитель открыл заднюю дверь, и появилась Лия, бледнее обычного, с запавшими глазами, но с лицом, освещенным неповторимо лучистой улыбкой.
Приблизившись неуверенным шагом, она произнесла:
— Здравствуй, мой Маленький принц!
— Лия! Как я рад тебя снова увидеть. Я уже думал, что тебя не отпустят, что ты не придешь.
— Ты шутишь? Ни за что на свете я бы не пропустила церемонию. Я же обещала.
Он смотрел на девушку не отрываясь.
— Ну что, ты так и останешься стоять столбом? Даже меня не поцелуешь?
— Ну это… я знаю, ты любишь, когда кто-нибудь тебя целует.
— Да. Но ты для меня вовсе не кто-нибудь. И я хочу, чтобы ты меня сейчас обнял крепко-крепко и поцеловал.
Тогда он осмелел, подошел к Лии и сжал ее в объятиях, расцеловав в обе щеки. Его волнение и радость невозможно было передать! Чувствуя, как худенькое и горячее тельце Лии прижимается к нему, ощущая аромат ее волос, кожи, подросток задрожал.
— Дилан, я должна с тобой поговорить.
— Да, конечно.
— Не уверена, что сейчас самый подходящий момент… но мне необходимо тебе это сообщить. Пойдем туда, — предложила девушка, показывая на скамейку, где они обычно проводили время.
Взяв его руку в свои, когда они сели, Лия произнесла:
— Буду с тобой откровенной до конца, Дилан. За время, что ты провел здесь, ты стал для меня очень важным человеком.
Горячая волна поднялась из его легких, разлилась по всему телу, подступила к лицу, воспламенив щеки.
— Ты для меня тоже очень…
— Знаю, Дилан, — перебила она его. — Мы с тобой похожи на двух влюбленных, не так ли?
— Да, кажется, так, — пробормотал он.
— Похожи… Но мы на самом деле не влюбленные. Потому что я против этого.
— Прости, но я тебя не понимаю.
— Я больна, Дилан.
— Знаю, но тебя же лечат!
— Нет, они делают все, чтобы уменьшить мои страдания, но вылечить не могут. Мне не повезло. У меня редкое врожденное заболевание, такие болезни еще называют «сиротскими»…[29] Разве не смешно заболеть им девчонке, которая и на самом деле сирота? — попыталась она пошутить.
Дилан не понимал, что это означает, но смысл ее слов уловил.
— Нет, не смешно. И это… очень серьезно?
— Очень. Врачи не дают положительного прогноза. Я могу умереть завтра, через неделю, через месяц, через год… Когда — неизвестно.
В Дилане словно что-то сломалось. Страшная тяжесть сдавила грудь, дыхание прервалось.
— Здесь никому ничему не известно. Даже если в Институте и приветствуется предельная откровенность учеников друг с другом, я предпочитаю хранить этот секрет. Мне не хочется, чтобы отношения с окружающими приобрели фальшивый характер из-за сочувствия ко мне или жалости.
Дилан молчал. Мозг его решительно отказывался воспринимать такую информацию.
— Я и тебе ничего не хотела говорить. Мне нравится, как ты на меня смотришь, как слушаешь, как сильно в меня влюблен. И мне не хотелось, чтобы ты начал смотреть на меня по-другому. Но когда меня забрали в больницу, я впервые подумала об этом серьезно. И сказала себе: если я не вернусь, если умру, не поговорив с тобой, ты почувствуешь себя преданным, несчастным от того, что ничего не знал. Тогда я дала себе слово все тебе рассказать, если это обострение меня не убьет.
— Я понимаю… Но, может быть, все-таки исцеление возможно! — воскликнул он.
— Нет. Институт посылал меня на консультации к самым знаменитым профессорам. Не будем тешить себя иллюзиями.
— Не могу в это поверить!
— Знаю, это трудно, даже немыслимо. Но это так. Родители бросили меня из-за моей болезни, сочли, что не смогут растить обреченного ребенка.