ых перьев на кончиках крыльев и хвосте, ничем не отличалась от обычной вороны, и во всю глотку закричал:
— Галадийр Эгор Рундриг ауф Каапо — настоящий кусок дерьма!
Ворона посмотрела на меня долгим взглядом и громко каркнула — трудно сказать, соглашаясь или осуждая.
Я прислушался к своим чувствам. Несмотря на то, что сказанное вызвало во мне протест, сам факт успешной попытки сказать что-то плохое в адрес бывшего хозяина меня-Нриза, означало, что я по-настоящему стал свободен. Да, я продолжал испытывать к нему некоторое уважение, но абсолютная собачья преданность и всепоглощающая ненависть, смешавшись в нашей новой личности, взаимно аннигилировались. Эгор ауф Каапо стал для меня лишь одиозной фигурой, чьи заслуги и достижения глупо отрицать, но которого следует всячески опасаться. Кое-какие положительные чувства к нему всё же остались, но они никак не ограничивали свободу моих действий. Мне было слегка неприятно говорить про него гадости — словно я сквернословил в адрес собственного дедушки.
— Первая книга, которую я прочитал в Цитадели Ашрад называлась… — попробовал я на прочность следующее ограничение.
Но тут меня ждал оглушительный провал. Как бы я ни пытался продолжить, что бы по этому поводу ни предпринимал, но слова вязли на языке, превращаясь в неразборчивое мычание, а если я упорствовал, то начинали путаться мысли, и, постепенно усиливаясь, накатывала боль. То, что прямой приказ Эгора до сих пор действует, оказалось очень неприятным сюрпризом. Увы, сбросить его, используя Поводок, никак бы не получилось. И дело даже не в том, что Поводка больше не было, что он до сих пор является частью того олицетворения раба, который остался после реинтеграции меня-Нриза и меня-Ульриха. Уж очень не хотелось на своей шкуре испытывать результат столкновения директив и на практике выяснять, погибну ли я в результате конфликта, останусь ли овощем, либо просто сойду с ума.
— Нриз, всё в порядке? — послышался обеспокоенный голос Кениры.
Она тяжело поднялась с лежанки, сонно потирая глаза. Как специалист в вопросах сновидений, я ощущал, что спала она беспокойно и её тревожили кошмары. Возможно, так проявлялась сила, дарованная мне Ирулин, а может и сработала интуиция.
— Что-то случилось? — повторила она вопрос.
Случилось? Конечно случилось! Я снова свободен! Я снова стал собой! Теперь нет никаких «он» и «я», не осталось даже «мы»! Жизнь просто великолепна!
— Меня зовут вовсе не Нриз! — расхохотался я, подбежал к ней, ухватил за талию, поднял и закружил вокруг себя.
На мои действия она отреагировала очень странно. Вместо того, чтобы закричать, дать мне пощёчину или начать вырываться, она лишь сложила руки на груди и одарила меня неодобрительным взглядом. Полагаю, со стороны, учитывая разницу наших габаритов, картина получалась весьма комичной.
— Что, опять? — недовольно спросила она.
Её раздражение можно было понять — никому бы не понравилось, если бы его кто-то неожиданно поднял в воздух. Не спасало ситуацию даже необъятное пузо, в которое упирались её колени. Но я находился в таком приподнятом распоряжении духа, что не заметил бы и удара дубинки Рахара по своему темечку.
Я опустил её на землю и снова рассмеялся. Тело распирало от желания действовать, как-то выплеснуть свои радость и эйфорию. Не желая больше сдерживаться, я сделал по поляне «колесо».
Реинтеграция двух личностей — сложный и многогранный процесс. Не сомневаюсь, что в мире Итшес маги и учёные (тут эти слова являются синонимами) написали не одну монографию по его особенностям. Личные предпочтения, фобии, вкусы и двигательные рефлексы наследуются финальной личностью от обоих доноров. Большая часть моторных навыков досталась нам-Ульриху от меня-Нриза. Меньшая — от меня-Ульриха. Как оказалось, акробатические трюки, с лёгкостью выполняемые не чуждым спорту человеком весом в семьдесят девять килограммов, для тела, весящего почти два центнера, совершенно не подходят. Эту простую, но вместе с тем недостаточно очевидную истину я узнал трудным путём.
«Колесо» получилось не полностью. Та часть, где я делаю шаг вперёд, вышла отменно. Та, где я наклоняюсь, встретила трудности в виде огромного пуза и жира на боках. Та, где я встаю на руки, окончилась оглушительным фиаско. Руки подломились, и я огромной грудой желе рухнул на траву.
— Это было впечатляюще! — раздался смех Кениры. — Но Нриз, я очень тебя прошу, постарайся больше так не делать!
Я с трудом поднялся на ноги, вытирая ладонью грязь с лица и размазывая кровь из разбитого носа. Открыл рот, и отплёвываясь от травы, земли и сухих листьев, промычал:
— Я больше не Нриз. Меня зовут Ульрих Зиберт.
Глава 8Дорожные беседы
— Погоди, давай ещё раз! Ты был на самом деле не собой, а другим парнем, который — тоже ты, только другой. Но настоящий ты в это время существовал только во время сна, а в остальное время телом управлял ненастоящий ты. И теперь вы вдвоём объединились, и теперь ты — совсем-совсем настоящий ты, так как соединяешь в себе настоящего и ненастоящего тебя, верно?
Я застонал и издал неопределённый звук согласия.
— Но совсем-совсем настоящий ты всё равно не можешь ничего рассказать о Повелителе Чар, потому что он запретил ненастоящему тебе, а совсем-настоящий ты можешь не больше, чем ненастоящий?
Мне не оставалось ничего, кроме как крепче ухватить поводья и громко засопеть.
— И ты пытался сделать, как сделал бы настоящий ты, но раз получил тело ненастоящего, то решил пропахать ту поляну носом похлеще Рахара?
На этот раз я не выдержал.
— Кенира, я уже начинаю жалеть, что ответил на твои вопросы. Тебе что, нечем заняться, кроме как меня донимать?
— Ты сказал, что разговор тебе никак не помешает. И да, мне действительно нечем заняться, кроме как сидеть и смотреть по сторонам.
— Справедливо. Но раздражает.
— Прости, но с торчащей изо рта травой и расквашенным носом ты был самую чуточку смешным. Но ты прав, не стоит изводить человека, от которого зависит твоя жизнь. Не обижайся… Улрь-их.
— Ульрих. Акцент, с которым ты произносишь моё имя очарователен, но такое звучание непривычно. Зови меня просто Ули. И да, я не обижаюсь. Ну, разве самую чуточку. Думаю, я действительно выглядел смешно.
— Будь в этом уверен!
День давно перевалил за полдень и начинал клониться к вечеру. Благодаря раннему пробуждению мы быстро собрали вещи, привели по возможности в порядок место стоянки и прикопали кострище, а после этого успели отмахать немалое расстояние. Очень приличное, даже с учётом тех всех манёвров, что я совершал.
Помня, что за нами или следует или вот-вот последует погоня, я делал всё, чтобы сбить возможных преследователей со следа. Я старался направлять Рахара по лесным тропам и по камням — но тут надежды на незаметность было мало, ведь ступать мягче и незаметнее глупая скотина просто-напросто не умела, а надеяться на слепоглухонемых следопытов в составе врагов было глупо.
Я использовал трюки, о которых только читал или видел в кино — к примеру, пускал Рахара идти по руслу крупных ручьёв или мелких рек, взбираться на практически вертикальные скалы, молясь Ирулин, чтобы седельные ремни, которыми пристёгивались седоки, выдержали мой вес. Мы даже сделали огромный крюк, проплыв вверх по течению одной из речек, чтобы перебраться в другую излучину и вылезти на сушу в полудесятке миль от места входа. Увы, все наши потуги были дилетантскими, а величины приза за поимку Кениры хватило бы, чтобы привлечь к делу настоящих профессионалов.
После того, как я попробовал провести Рахара от одного речного русла к другому, чтобы потом заставить вернуться по своим же следам, направив таким образом погоню в ложном направлении, то понял, что попросту теряю время. Такие следы не смогли бы обмануть даже меня, но провозились мы достаточно, чтобы потерять почти треть дневного перехода.
Единственной отрадой стала быстрая горная речка, кишевшая крупной схожей с лососем рыбой, которую я запросто набил острогой, вырубленной прямо на месте. У несчастных рыбьих ублюдков не было ни шанса — все их инстинкты выживания спасовали перед силой математики, когда я, кратковременно включая форсированный режим, просчитывал траектории их движения и векторы столкновения с заострённой палкой. Нескольких крупных рыбин пришлось пожертвовать Рахару, который умял их с огромнейшим аппетитом, а остальных подвесить за прутики, продетые в жабры, прямо к седлу.
Предыдущие ночёвки в лесу обогатили меня, городского жителя, немалым практическим опытом. И этот опыт гласил, что жерди для лежаков и лапник лучше вырубать подальше от лагеря. Так что теперь к этому седлу мы привязали немало дополнительного груза, а мой запас кожаных ремней практически исчерпался. Увы, тут не было таких удобных, прочных и гибких лиан, которые сопровождают многих героев приключенческих книг, поэтому заменить обычную верёвку было нечем. Пришлось пустить в ход даже мой болас, что уже многое говорило об жесточайшей нехватке припасов и экипировки. Более того, даже костёр приходилось закапывать топором, да и разводить все тем же дурацким кремнём.
Если я когда-нибудь встречу землянина и начну ему рассказывать свою историю, он непременно спросит, куда же я сунул эту целую чёртову прорву длинных тонких палок? Мне придётся начать длинную лекцию об особенностях езды на тигилаша. Поведать том, что спина тигилаша гораздо шире, чем у земного носорога, так что сидеть приходится не как на лошади, а скорее, как на американском мотоцикле — вытянув широко расставленные полусогнутые ноги не вниз, а вперёд. Поделиться опасениями, что если бы не высокая задняя лука, служащая своеобразной «спинкой кресла», то мы бы вылетели ко всем чертям даже при двадцатиградусном уклоне, чего уж говорить о практически отвесных скалах, штурмуемых Рахаром на зависть всем горным козлам Земли. Тут не помогли бы ни упряжь, напоминающая четырёхточечные ремни пилота, ни мастерство всадника, полностью отсутствовавшее как у меня, так и у Кениры, ни магия, которой опять-таки никто из нас не владел.