Три дня потом он ходил как чумной. Чтобы не думать, оставался на вторую смену на заводе, вкалывал как ненормальный. Но над Зоиными словами все же размышлял – а вдруг она права и не может быть здесь никаких компромиссов? Или каждый волен сам выбирать, как ему жить… Любить одну, а к другой испытывать притягательную человеческую симпатию? А может, он просто себе внушил, что любит Кристину…
До того дошел, что сам себя стал бояться. Может, Зоя права и с ним действительно что-то не то происходит?
Но все решил Наташин звонок. Увидел ее имя на дисплее и подумал радостно: как хорошо, что они номерами обменялись. Надо было первому ей позвонить…
– Здравствуй, Саша… Как ты? Все хорошо? Вот решила тебе позвонить…
Голос Наташи звучал нерешительно и будто виновато, и он заговорил быстро, проглатывая концы слов:
– Спасибо, Наташ… Спасибо, что позвонила… А я все время о тебе думаю… Помнишь, как мы сидели на крыльце? Я тебе еще сказал… Ты помнишь?
– Да, Саш. Я помню каждое слово. Я тоже о тебе думаю все время. И очень хочу, чтобы ты… Чтобы мы… Наверное, я глупости сейчас говорю, да? Я так долго не решалась тебе позвонить… Наверное, я все себе придумала и зря намечтала, но… Мне показалось…
– Нет, не говори так! Я скоро приеду, Наташ. Да, приеду… Как хорошо, что ты позвонила!
– Я буду очень ждать, Саша. Очень.
– Да, я скоро… Мне только уволиться надо. До встречи, Наташ. До встречи!
Нажал на кнопку отбоя, вздохнул глубоко… И легче стало. Будто груз тяжкий с плеч сбросил. Все! Все решено, он едет…
Синегорск встретил его проливным дождем. Не стал его пережидать, пошел по знакомой улице. Сердце колотилось от волнения, будто после долгой разлуки домой возвращался. Наверное, надо было торопиться, да ноги подкашивались. И даже не замечал, что промок до нитки. А вот и знакомый палисадник с астрами и георгинами, и калитка, и дорожка к крыльцу… И дверь в сенцы открыта, и пахнет чем-то вкусным, сытно-мясным…
Вошел не постучав. Из кухни выглянула Любовь Сергеевна, всплеснула руками радостно:
– Ой, Саша! Ты приехал! Да какой же ты молодец, господи ты боже мой!
И кликнула зычно в глубь дома:
– Наташа! Гриша! Идите быстрее сюда, смотрите, кто пришел!
Первой в прихожую выскочила Наташа, ойкнула испуганно, прижав ладони ко рту. За ней вышел Григорий Иванович, расплылся в улыбке:
– Ай да молодца, Сашок! Значит, глянулось тебе у нас, коли вернулся… Ты просто в гости или как?
– Или как, Григорий Иванович. Нам надо с вами поговорить… И с Любовью Сергеевной тоже…
– Конечно, конечно, поговорим… А как же… Сядем за стол да будем разговаривать хоть до утра… А сейчас давай-ка переоденься! Мокрый весь, еще и, поди, замерз как цуцик!
И тут же скомандовал напористо:
– Любаня, налей-ка ему сто грамм для сугреву! Чтобы не простыл! Да не наливки, а самогонки! Там, в погребе, за бочкой с огурцами бутылка припрятана… В ней еще есть немного… Я и сам бы сползал, да радикулит прихватил…
– А откуда она там взялась, интересно? И почему ты ее прячешь? – со смешливым возмущением спросила Любовь Сергеевна.
– Да не прячу я, Любань… Просто убрал, чтобы лишний раз тебя не нервировать… Чтобы давление у тебя не поднялось…
– Ишь ты, как он обо мне беспокоится! Ладно, достану сейчас…
Он стоял, слушал их легкую перебранку, наслаждался. А Наташа смотрела на него неотрывно, и он улыбнулся ей легко. Потом подошел и обнял, будто это так и надо было, будто они давно были близки и только ждали этой встречи. Потом сообразил: он же мокрый насквозь… Наверное, ей холодно… Вон она как дрожит… Или это он дрожит, аж зуб на зуб не попадает?
Отнял руки, обернулся… Наташины отец и мать стояли не двигаясь. Как будто и не дышали даже. На лицах их застыло счастливое недоумение, словно увидели сейчас невесть что… И боялись это «невесть что» сглазить неловким словом.
Первым опомнился Григорий Иванович, проговорил осторожно:
– Ладно, мать, я сам за самогонкой спущусь… А ты пока на стол накрывай к ужину. Что у тебя там нынче?
– Так борщ… И шаньги со сметаной сейчас подойдут… Сальца еще нарежу, а ты, отец, огурчиков захвати из бочки… Да не забудь!
Любовь Сергеевна говорила осторожно, переводя взгляд с его лица на лицо Наташи. Будто спрашивала: что это было такое, а? Ведь не показалось, нет?
А потом все засуетились разом. Наташа отправила его переодеваться, сама начала помогать матери накрывать на стол. Он слышал, как она сказала, идя из кухни в горницу:
– Мам, да не спрашивай меня… Перестань…
Самогонка оказалась такой убойной, что после первой же рюмки он поплыл. Григорий Иванович, глядя на него, проговорил довольно:
– Ничего-ничего… Зато не заболеешь, Сашок. Молодец, что приехал. Завтра выходной, баньку истопим, попарю тебя. А ты как? Насовсем, значит?
Он видел, как Любовь Сергеевна слегка ткнула его в бок локотком – не говори лишнего, мол. Не твое дело. Григорий Иванович крякнул, схватился за бутылку, разлил самогон по рюмкам:
– Ну, давай по второй, что ли?
– Да мне хватит, наверное… – замотал Саша испуганно головой. – Меня и так уже повело…
– Отстань от парня, Гриш! – вступилась за него Любовь Сергеевна. – У тебя рюмки по объему как стаканы! И самогонка – пятьдесят градусов! Видно же, что он не привыкши… Что непьющий совсем…
Сказала как похвалила. И придвинула к нему тарелку с борщом поближе:
– Ешь, Сашенька, ешь… Тебе сметанки еще подложить?
А он опять чуть не разревелся от всей этой доброй застольной интонации. Будто скучал по дорогой простоте очень долго, и вот добрался наконец, и впитывает ее в себя, как голодный странник, и не может никак насытиться. И чувство прежней вины растворилось, ушло куда-то. Может, потом вернется, а сейчас… Сейчас не надо, пожалуйста…
– Может, утром на рыбалку пойдем, а, Сашок? – предложил Григорий Иванович. – После дождя наверняка хороший клев будет… Встанем часиков в шесть…
– Да дай ему выспаться-то, не торопи! – снова вступилась за него Любовь Сергеевна. – Успеете еще с рыбалкой, со всем успеете! Да и дождь назавтра еще не кончится, уже вторые сутки поливает и поливает… Боюсь, мои георгины побьет… Может, пойти срезать их, а, Наташ?
– Что? – будто очнулась Наташа от вопроса матери, глянула на нее рассеянно. – Я не знаю, мам… Как хочешь…
И почему-то всем стало неловко. Словно этой рассеянностью Наташа выдала себя. И родители замолчали, боялись сказать что-то лишнее. Потом заговорили о посторонних делах, так, будто Наташи с Сашей и за столом не было. О том, что соседский мальчишка подрался с кем-то, что на заводе у Григория Ивановича новый начальник и что урожай на яблоки нынче богатый выдался – девать их некуда…
А Саша с Наташей молчали. Делали вид, что внимательно слушают, о чем говорят Григорий Иванович и Любовь Сергеевна, а на самом деле разговаривали меж собой молча. Или готовились к разговору…
Ночью он пришел к ней в комнату. Она выпростала из-под одеяла руки, протянула: иди ко мне…
Губы ее были мягкими и нежными, и тело подалось ему навстречу, словно давно ждало только его. Только его одного. Прошептала в ухо неловко:
– Я ничего этого не умею, Саш… У меня ведь никого не было… Никогда… Смешно, наверное… Мне ведь двадцать восемь уже… Ты не смейся надо мной, ладно?
Она замерла, будто устыдилась своих признаний. И тут же зашептала снова, быстро и горячо:
– Я глупости говорю, наверное… Но я так хочу тебя всего, Саш… Просто ужас какой-то! И стыд… Что со мной такое… Не понимаю…
Потом она говорить перестала, только старалась изо всех сил сдерживать дыхание, будто и впрямь хотела его остановить. А потом отпустила себя… Вернее, он постарался, чтоб отпустила.
А дождь все колотил в оконные стекла, и ночь была темна, и весь мир замер в этой благословенной темноте и тишине, чтобы не мешать им.
– Ты знаешь, а я ведь сразу в тебя влюбилась, как увидела… – призналась она тихо, когда лежали потом на узкой кровати, обнявшись. – И это ведь ничего, что я старше тебя, правда?
– Да ерунда… Подумаешь, всего на четыре года. И разницей считать нельзя.
– Но я ведь некрасивая… Кристинка все время говорит, что я ужасно некрасивая… Что не слежу за собой…
– А ты не слушай ее! Это неправда! Ты очень красивая, Наташ! Ты добрая. И душа у тебя красивая, открытая, теплая.
– Хм… Это ведь именно так и говорят о некрасивых женщинах – зато, мол, душа у нее добрая?
– Перестань… К тебе это совсем не относится, поверь. Мне так хорошо с тобой, правда… У меня сердце дышит. И так легко… И еще… Не знаю даже, как объяснить… Вот моя сестра Зойка называет это синдромом детдомовца. Мол, они сразу чувствуют добрую, открытую душу, тянутся к ней. В общем, без разницы, как это все объясняется… Я другое хочу сказать… Выходи за меня замуж, Наташ? Обещаю, что буду тебе хорошим мужем. Никогда и ничем не обижу. Детей родим… Много… Будем их любить…
Он был совершенно искренним в эту минуту. Он очень хотел быть искренним. Будто этот чистый порыв обещал избавить его от наваждения по имени Кристина… Поглотить его, уничтожить. А почему нет? Пусть бы добро победило… И нет в этом никакого эгоизма и сволочизма по отношению к Наташе, как говорила Зойка. Вон как счастливо она вздохнула сейчас, прошептав: «Да, я согласна… Конечно же, согласна…»
Потом он сделал и официальное предложение руки и сердца, когда все собрались за обедом. Все как положено. Как в кино видел. Встал из-за стола, проговорил торжественно:
– Григорий Иванович, Любовь Сергеевна! Я прошу руки вашей дочери! Обещаю ее любить и не обижать… Прошу вашего согласия…
Любовь Сергеевна махнула рукой, всхлипнула громко. А Григорий Иванович тоже заволновался, но сказал деловито, будто гвоздь вбил:
– Что ж, хорошее дело! Молодец, Сашок! Зятем нам будешь! Мы уж и без того тебя полюбили как сына родного! Молодец…
И дальше разговор пошел только о том, стоит ли проводить свадьбу да где ее проводить. Дома или в кафе. На свадьбе настаивали родители, а они с Наташей дружно отказывались: «Не надо нам, не хотим… Просто распишемся в загсе, и все!»