– Не рано ли меня в мудрецы вписал? – с недовольным видом усомнился моим словам царь и сурово предупредил: – Льстецов я не терплю, князь Мак-Альпин. Ступай себе, но вперед о том помни и ответствуй завсегда токмо одну лишь правду.
Кажется, я смазал первое благоприятное впечатление о себе, да еще в конце аудиенции. Нехорошо. Надо бы исправиться. Правду, говоришь? Ну-ну. Будет тебе правда.
– Я не льстец,– возразил я.– Как-то великий римский император Марк Аврелий, который вдобавок справедливо считался не токмо покровителем науки и философии, но и философом-стоиком, в своей мудрой книге «Размышления» сказал: «Не пошел я в общие школы, а учился дома у хороших учителей и понял, что на такие вещи надо тратиться не жалея». Но он понял это только после того, как сам прочувствовал разницу, то есть на собственном опыте, что свойственно умному человеку. Ты же, не скупясь на оплату лучших учителей для своего сына, постиг это без всякого опыта, а такое свойственно только мудрым. Только потому я тебя так и назвал. Что же до лести, то к оной я вовсе не приучен. Так воспитывал меня мой батюшка.
– Ну-у, ежели так, то... пущай будет,– протянул явно польщенный сравнением с римским императором Борис Федорович, и как ни сдерживал улыбку, все-таки она вынырнула у него с уголков губ.
Вот теперь можно и удалиться...
Как потом заметил услужливый подьячий в приказе Большого дворца, выписывая мне авансом жалованье за полугодие, не иначе как государь возлюбил князя Феликса Мак-Альпина пуще всех прочих.
Не знаю, что тут сыграло большую роль – мой язык и удачная концовка нашей первой встречи, или все-таки основное значение возымело мое сходство с дядей Костей. Но как бы то ни было, а по сути подьячий прав. Действительно возлюбил.
К примеру, если тот же старый географ, как я называл про себя француза с жутко сложной и почти не воспроизводимой на русский лад фамилией – впрочем, он не обижался на любые искажения и был весьма добродушен,– получал три блюда с царской кухни, да и Квентин тоже, то мне положили четыре.
Лошадей, в отличие от прочих учителей, даже самых заслуженных, имевших не больше трех, – Дуглас пока вообще обошелся парой,– мне было даровано целых четыре штуки. Из них две верховые и две для кареты. Помимо того новому учителю философии была дадена в кормление деревенька под названием Кологрив, числом в сорок три души, какой вообще не имел ни один из остальных учителей.
Переехать на новое подворье, коим Борис Федорович наделил меня в самой Москве, мне пришлось почти сразу. Прежде просторный терем принадлежал одному из Романовых, вроде бы Михаилу, хотя точно я не запомнил, да и не до того мне было – слишком много хлопот вызвал переезд. Добираться до Кремля оттуда было не в пример удобнее и гораздо быстрее.
Появились у меня и новые холопы, помимо тех, что достались от прежних хозяев, числом аж пять человек, причем рекомендовал их... Игнашка Косой.
Встретились мы с ним в следующий раз спустя целый месяц, да и то случайно, на Пожаре. Первым меня приметил Игнашка.
– А я не признал тебя поначалу, сосед-сиделец,– шепнул мне кто-то невидимый сзади.
Я обернулся и глазам не поверил. Выглядел амнистированный вор шикарно – никакого сравнения с недавним узником объезжей избы. Радостные объятия вскоре перешли в воспоминания о совместном сидении в общей камере, после чего я недолго думая предложил обмыть встречу.
– А есть на что? – осведомился Игнашка и, склонив голову набок, хитро уставился на меня.
Пока я растерянно хлопал себя по поясу и недоуменно разглядывал свежий срез на куске кожаного шнурка – остальная часть вместе с кошелем куда-то испарилась, Косой, улыбаясь, протянул мне исчезнувшее.
– То я тебе свое художество выказал,– пояснил он.– Опять жа дай, думаю, гляну, яко он в такой баской одежде со мной обойдется. Ежели нос кверху, мол, ведать тебя не ведаю, то кошель я бы себе оставил. Ну яко наказание али урок. А коль ты не чинясь со мной говорю завел, то и я, стало быть, по-людски. Хотя кошель тут так не носят – енто тебе свезло, что я первым попался.
Выяснилось, что заглянуть ко мне в гости он уже порывался не раз, тянуло его «переведаться»[81], но смущали мои высокие титлы, потому желание свое он старательно гнал прочь. Ну а раз так выпало, значит – судьба.
Вот с той встречи на Пожаре он нет-нет да и набегал в гости проведать меня. Уж больно лестно было ему иметь в знакомцах целого князя. Правда, визитами старался не злоупотреблять и чаще раза в неделю не появлялся.
По части выпивки он тоже не проявил себя великим охотником.
– Загулять, конечно, можно, да и нельзя русскому человеку без того – уж больно жизня тяжкая. Одначе добро тому пити, кто может хмель в себе скрыти, а у меня оно не больно-то выходит, нутро слабоватое,– пояснил он свою умеренность.– Да и не столь много в жизни радостев, чтоб вот так вот их все в одну кучу слепливать. Енто я к тому, что добрая говоря с умудренным человеком – одно, а гулянка – вовсе иное, потому и пущай они наособицу друг от дружки будут. Неча им вместях делать. Ты лучше мне вон что поведай – неужто и в самом деле...
Любознательным оказался мой тюремный сосед – все-то ему интересно. Но раз такая тяга к знаниям, надо удовлетворять, так что я охотно рассказывал обо всем, что только он ни спрашивал.
Как потом выяснилось, Игнашка еще и потому был в чести у преступного мира, что обладал очень редкой специализацией. Он был наводчиком, или, как в кругу «сурьезного народца» называли эту профессию, дознатчиком.
– Украсть – пустяшное дело. Тута головой думать не надобно, руки трудятся, а ты сам знай себе поплевывай да посвистывай,– объяснял он мне.– Оно и дурень могет. Я-ста, на таковское потому и не гораздый, что уж больно оно все просто. Мне бы чаво похитрее измыслить, дабы закавыка имелась.
– А мой кошель на Пожаре? – напомнил я.
– Э-э-э,– презрительно протянул он.– То я так, яко дите, позабавился слегка, вот и все. А вот выведать, где что у кого лежит,– иное. Тута не десяток, сто потов прольешь, прежде чем вникнешь. Потому и ценят меня сурьезные людишки.– Вздрогнул, испуганно посмотрел на меня и торопливо заметил: – Тока ты не помысли, будто я и к тебе в терем за ентим хожу. Тута я и на икону перекрещусь – полюбился ты мне, хоша и князь, вот и все. Опять же выручил ты меня дважды – с бугаями теми, кои на меня тож поглядывали, да с прощением царевича. Однова я ужо расплатился, но ишшо разок за мной – о том я памятаю.
– Забудь,– махнул я рукой.
– Ни-ни, никак не можно,– не соглашался Игнашка.– У нас, середь сурьезного народца, такое строго.
К хлопотавшей в просторном терему Марье Петровне Игнашка относился очень вежливо, сразу почуяв в ней не простую ключницу, а нечто большее, и называл ее не иначе как «баушка». Получалось певуче и красиво.
– Тока что ж она у тебя одна? – осведомился он как-то у меня.– Я тако мыслю, что клюшнице надзор надобно держать за прочими заместо хозяйки, а она все сама да сама. Опять же и лета у ей немалые – не дело оно.
– Так вроде бы есть те, кто от прежних хозяев остались. И стряпуха, и конюх, и истопник,– возразил я.– И эта, как ее, сенная девка[82].
– И сколь всего? – усмехался он.
– Человек пять, если считать саму Петровну.
– Пять?! – возмутился он.– Да ты князь али не князь, едрит тебя налево?! Я тута в одни хоромы как-то наведался...– И сразу пояснил, чтоб мне не думалось: – Не по делу – зазнобу себе там завел. Домишко прямо яко у тебя – справный, со всем, что надобно. Так вот тамо ажно два десятка с лишком ентой дворни, а ты – пя-ять,– передразнил он.
– Так где же я их возьму – из деревни, что ли?
– Иных самый резон оттеда взять – они куда почестнее городских будут,– согласился Косой.– Но не всех. Там, где чистоту блюсти надобно, лучшей всего взять...– Он остановился, критически посмотрел на меня и пообещал: – Ну тебе, поди, и впрямь недосуг, коль ты шибко занят с царевичем, так что возьму я на себя твою заботу.– И тут же, не удержавшись, похвастался: – То тебе в благодарность. Ныне меня сурьезный народец иначе как Князем и не кличет – а все из-за эдакого знакомца. Чуешь, яко вознесся?
Вообще, Игнашка оставлял о себе приятное впечатление. Руки у него были и впрямь «золотые», хотя ко всему, что он ими творил, отношение у него было полупрезрительное, а вот знания он ставил высоко.
– Учиться тебе надо, вот что,– заметил я как-то.
– Кто ж меня в учебу возьмет? – резонно возразил он.– Да и стыдоба. Мне, чай, уж на четвертый десяток летов давно перевалило, а в такие лета грамоту постигать... Опять жа аз, буки да веди страшат яко медведи. Вдруг не осилю – сызнова стыдобушка. Вот ежели бы кто-нибудь из знакомцев взялся, да так, чтоб надежный, чтоб ни одна душа о том не проведала,– дело иное, да где ж такого сыскать.– И стыдливо потупился, но левый глаз с зеленым зрачком отчего-то хитро уставился как раз в мою сторону.
Намек, что ли? Или это непроизвольно, так сказать, специфика зрения? Я не стал гадать, вместо этого предложив поучиться у меня.
Он некоторое время смущенно отнекивался, но весьма недолго – вдруг я и впрямь откажусь,– потом согласился, но взял с меня зарок, чтоб об этом ни единой живой душе не стало известно. Пришлось даже поклясться на иконах.
Честно говоря, я сам к тому времени не сильно владел русским письмом. Уж больно сложным пока оставался русский алфавит – нет на него царя Петра. И зачем сдались все эти загадочные «юсы большие» и «юсы малые», а также чужеродно смотревшиеся «пси», «кси», «ижица» и прочие? Какого рожна, спрашивается, нужны аж целых две буквы «ф» – одна привычная, а другая как «о», только с волнистой линией, пересекающей овал строго пополам? Зачем такая куча букв «и»? А тут еще и непривычное написание. К примеру, одна из тех же «и» писалась как латинская «i», только без точки, другая вообще как «н», зато настоящая «н» выглядела опять как латинская.