– А ныне он, сказывают, сызнова всплыл, тока теперь у соседей моих,– поделился царь новостью.– Ну да Жигмонт не дурак, выдаст мне ентого самозванца,– беззаботно добавил он.
«Выдаст ли?» – усомнился я и попытался вспомнить, когда тот перейдет границу Руси.
Увы, в памяти мелькала лишь битва под селом Добрыничи – сражение, завершившееся разгромом войск будущего царя Дмитрия. Но оно случилось то ли поздней осенью, то ли вообще зимой, а сейчас стоял еще май, и я решил ничего не говорить царю – не хотелось лишний раз его беспокоить.
Вместо этого я постарался сменить тему, напомнив насчет чинов и вотчин, которые мне не только ни к чему, но и могут пойти во вред.
– Бояре – народ такой, они и отравить меня могут.
– С любого живьем кожу велю на ремни настругать, коль посмеют,– нахмурился Годунов.– Весь род на плаху ляжет. Такую казнь учиню – сам Иоанн Васильевич позавидует.
– Только меня с того света этим все равно не вернешь,– резонно возразил я.– Потому, мыслю, куда лучше, если обо мне и знать никто не будет. Получается все равно что в драке, когда один в нужный момент вынимает из-за пазухи нож, про который никто не знает.
– Может, ты и прав,– подумав, согласился царь,– а человечка свово ты готовь. Я уж и так отправку задержал. Не ныне завтра поедут мои послы к Якову, а далее куда твой посланец скажет – о том я повелю.
Я согласно кивнул. Вообще-то выходило, что теперь с отправкой Алехи можно и не спешить, но Борис Федорович отчего-то помалкивал про Квентина, а потому лучше было бы перестраховаться и за счет поисков овощей, Галилея с его трубой, а также разных художников притормозить возвращение послов до конца следующего лета.
Алеха на удивление легко согласился на дальнюю поездку за моря. Не смутил его и примерный срок грядущей командировки. Словом, никакой принудиловки – сплошная радость и предвкушение путешествия.
Про овощи он понял влет, посочувствовав современному сельскому населению:
– Ладно, попкорна нет – хрен с ним. Но когда ни семечек пощелкать, ни картошки в костре напечь – это ж тоска зеленая. И помидорчиком не закусишь. Обязательно выручим народ. Если задержка, то я ту же картошку прямо на корабле посажу – в ящик земли напихаю вместе с удобрениями и всего делов. Вот с художниками твоими не знаю,– озаботился он,– мне что же, шариться по Европе, пока всех не найду?
– На следующий год все равно возвращайся,– успокоил я его,– а сколько наберешь, столько и наберешь. Может, и откажутся они – из солнечной Италии в холодную Русь – на такое не каждый рискнет. Но цену особо не завышай – две сотни в год, не считая стоимости картин, и хватит. Если кто-то из моего списка – дело другое. Тогда можешь и удвоить, даже... утроить. Но в аванс пятую часть, от силы четверть, а остальное тут. У неизвестных требуй готовые работы. Пусть вначале покажут, что успели написать, и только после того сам решай, годится нам на Руси такой или нет.
– Слушай,– застеснялся Алеха,– я в картинах как-то не очень. Ну разве что Мону Лизу, которую Рафаэль нарисовал, знаю, вот и все.
– Мону Лизу написал, а не нарисовал Леонардо да Винчи,– поправил я его.
– Во-во,– закручинился Алеха.– Наберу дармоедов, а ты ругаться станешь. Может, я лучше по овощам одним, а?
– Выбирай по принципу, нравятся ли тебе самому его работы, вот и все,– предложил я и ободрил: – Главное, изобрази надменность, важность, эдакую спесивость и все. А что до незнания, то тут будь спокоен. Это в наше с тобой время всякие мазилки вроде абстракционистов, примитивистов, импрессионистов и прочих «истов» орали, что они художники, и не стеснялись выставлять свою мазню где угодно как авангардное искусство. Тут за показ такой бредятины вроде «Черного квадрата» могут и тухлым яйцом в морду залепить, а кому оно надо? Словом, неумехи здесь сидят тихо, не дергаются и о том, что они – художники, не заикаются.
– А может, я только овощи? – еще раз тоскливо спросил Алеха, но я был непреклонен.
– Имелся бы у меня в запасе еще один человек – можно было бы поделить обязанности, а так извини, брат. Кстати, овощи лучше покупай на обратном пути,– сразу переключился я на гастрономию, чтобы закрыть тему.– Так надежнее. Боюсь, не взойдут они на твоем корабле. Им тепло подавай, особенно подсолнечнику с кукурузой, а где ты его возьмешь? Да и картошка без солнца навряд ли вырастет. Потому постарайся без экспериментов с посадкой. И помни, что в это время они могут несколько отличаться по своему внешнему виду от тех, к которым ты привык.
– А язык на что? – поправил меня Алеха.– Усомнюсь, так спрошу: «Это у вас помидор или что?», вот и всех делов. Тут я легко управлюсь.
– У них и названия, скорее всего, отличаются от современных,– напомнил я.– Кстати, помидор и в двадцать первом веке во многих странах именуют томатом. Да и у картошки названий хватает, поверь. Ну ты парень не дурак, догадаешься, что есть что.
Короче, вконец заинструктировал парня.
Но каково же было мое разочарование, когда спустя всего пару недель выяснилось, что Годунов, хотя и ничегошеньки не подозревал о моих хитроумных планах, тем не менее разрушил их вдребезги. Оказывается, для ускорения дела – мало ли сколько продлится поиск иконописцев, как он упрямо называл художников, заморских овощей и подзорных труб, распорядился нанять еще один корабль, на котором и отбыл Алеха.
То есть получалось, что основное посольство, которое следовало в Англию, было озадачено лишь одной дополнительной нагрузкой – просьбой к королю Якову дать в учителя философии царевичу Фрэнсиса Бэкона и все.
«Значит, чему быть, того не миновать, – рассудил я и махнул рукой. – До осени времени уйма, что-нибудь придумаю».
А пока мы постараемся внедрить в жизнь мою затею. Заодно и остудим пыл некоего влюбленного, устроив ему временную разлуку с дамой сердца.
Тем более лучшего времени, чем май, для начала осуществления того, что я придумал, не найти…
Глава 21Стража Верных
Честно признаться, возникла эта идея у меня в голове уже давно, но лишь первоначально основная цель была – отвлечь Квентина от предмета его страстных воздыханий, чтобы он вообще не имел возможности зайти в наш класс для занятий.
Чем дальше, тем больше эта цель отодвигалась, вынося на первый план совсем иное – безопасность и хоть какую-то защиту для семьи Годуновых. Так что даже когда Квентин столь неосмотрительно пошел к царю сватать Ксению Борисовну, я свою задумку не забросил.
Дело в том, что чем чаще со мной советовался царь, который уже начал вставать с постели и потихоньку заниматься делами, тем сильнее мне хотелось сказать ему о самом главном. Иной раз возникало дикое желание попросту заорать во весь голос, что ему сейчас надлежит думать вовсе не о тех делах, которые, образно говоря, можно назвать одним словом – «текучка». Что куда важнее сейчас задуматься о самом главном – судьбе собственной династии.
Не дело менять занавески в доме, когда он уже объят пламенем.
Молчал потому, что мешал страх за здоровье не до конца оправившегося от болезни царя. В его нынешнем состоянии Годунову достаточно только одного намека, чтобы его и без того изрядно износившийся мотор окончательно заглох.
Но сдерживался я не только поэтому.
Всякое предсказывание зла только тогда доброе дело, когда оно сопровождается советом, как это зло отвести. «А как?» – спрашивал я сам себя и не находил ответа.
Разумеется, проще всего грохнуть самозванца и все. Вот только пользы от этого ни на грош, поскольку сразу объявится кто-нибудь другой. Кстати, если я только не ошибаюсь, они стали «плодиться» на Руси еще при жизни первого из них[112].
Словом, идея уже брошена в массы, те ею загорелись, и погасить этот пожар радикальными мерами вроде убийства нечего и думать.
Значит, надо подходить с другой стороны и по возможности без всяких намеков на грядущие опасности для династии попытаться внедрить в жизнь некую идею, которая впоследствии благотворно скажется на судьбе семьи Годуновых. Вдобавок эта свежая мысль должна взбодрить и поднять дух самого Бориса Федоровича. И даже не оттого, что она новая, оригинальная, полезная, перспективная и прочее.
Тут, скорее, дело в другом – что она подана не им самим, а одним из его единомышленников, причем настоящих. Не тех, кто столпился у трона в ожидании почестей, денег, вотчин и других наград, зачастую незаслуженных, а тех, кто мыслит так же, как он, – глядит вдаль, широко, пытаясь заглянуть аж за горизонт. Вот только таковых у него даже не раз-два и обчелся, а всего раз.
Один.
Единственный.
Я это.
Потому он за меня и уцепился столь жадно. И обольщаться мне не стоит. Не заслуживают мои мозги эдаких почестей и его умиленных взглядов. А вот то, что я – уникальный экземпляр, представляющий настоящего сподвижника, который прекрасно понимает его мысли, разделяет их и, что еще важнее, может при необходимости творчески их развить, тут да.
Идейка пришла в голову не сразу. Для начала я перелопатил их в своей голове изрядную кучу, начав с народного образования. Помнится, он университет хотел, да попы против встали? Ну так и ни к чему с ними связываться. Все равно для университета нужна хоть какая-то база, ибо в нем, как известно, читать и писать не учат. Значит, пока надо обеспечить фундамент, то бишь создать особый Приказ просвещения и повсюду ввести школы.
А там, глядишь, этот старый маразматик Иов, который только и делает, что подслеповато щурится, – нагляделся я на него, – уйдет со своего патриаршего поста в мир иной, ибо дышит на ладан. Конечно, останутся и другие консервативно настроенные митрополиты, но когда на месте патриарха будет