наш человек, то есть более прогрессивный дяденька (а заранее присмотреть нужную кандидатурку – раз плюнуть), думается, особо никто не станет дергаться против того же университета.
Раз начальство «за», то стоит ли переть против рожна?
Но при всей своей привлекательности идея эта требовала слишком много времени для внедрения в жизнь, а кроме того, ничего не давала в плане помощи Годуновым, когда события пойдут для них хуже некуда. Потому пришлось ее отставить. Пусть полежит в сторонке до более спокойных времен.
Нужная мысль пришла ко мне чуть позже идеи об образовании, а толчком послужил малюсенький эпизод во время моих занятий с Федором – я обронил гусиное перо. Вежливый царевич, в глазах которого я был авторитетом непомерной величины, немедленно кинулся его поднимать, расторопно нагнулся за ним, поднял, выпрямился и с ласковой улыбкой протянул перо мне.
Вот тогда-то, при взгляде на мгновенно раскрасневшееся круглое лицо этого молодого юноши, хотя особых усилий для поднятия пера он не приложил, разве что резво нагнулся, меня и осенило.
– Скажи, царевич, а помимо занятий географией, философией и прочими науками, которые проходят вот здесь, в этой комнате, есть ли у тебя иные, которые там? – кивнул я в сторону двора и пояснил: – Ну, чтоб более подвижные, резвые, с сабелькой, с пищалью, на конях и прочее.
В ответе, глядя на еще более разрумянившееся от смущения лицо Федора, я уже не нуждался – и без того все стало понятно.
– Пару лет назад были кой-какие, да и тогда не больно-то, а потом я как на грех с коня неудачно слезал и оступился. Нога-то недолго болела, да и ссадина была пустяшная, но сразу опосля того батюшка прежнего дядьку удалил от меня, а нынешнему повелел пылинки сдувать, да сказывал, что за любую мою хворь он-де своей главой расплатится. Вот с тех самых пор и… – Он не договорил, но его красное лицо само завершило ответ.
– А сам-то хочешь все возобновить по-прежнему? – осведомился я.
– Неужто нет?! – даже возмутился царевич. – Почитай, день-деньской сижу тута взапертях. Да и стыдоба, – честно покаялся он. – Вона Ксюха и та нет-нет да рыхлым обзовет. Не со зла, конечно, ан все одно – обидно.
– Ксюха? – удивился я. – Какая Ксюха?
– Да сестрица моя, – пояснил Федор. – Сама-то небось тож не худой уродилась. Эвон каки справны телеса наела.
За решеткой что-то недовольно зашелестело, потом кто-то негромко, но с явственной укоризной кашлянул. Царевич повернулся в ту сторону и громко заявил:
– А неча величать меня по-пустому. – И… показал решетке язык.
Оттуда в ответ еще раз кашлянули, но более многообещающе и, как мне показалось, с угрозой.
Федор открыл было рот, чтобы оставить последнее слово за собой, но я остановил его.
– Значит, сам ты хотел бы заняться всем этим, – подвел я итог.
– А тута хоти не хоти, ан все одно, – грустно констатировал Федор. – Батюшка того нипочем не дозволит, а без его дозволения… – И печально развел руками.
– А вот что касаемо батюшки, мы еще поглядим, – весело пообещал я и туманно пояснил: – Может, до меня его и уговаривали, да не с того бока взялись.
Вечером я еще раз как следует все обдумал – с чего начинать разговор, чем продолжать и какие аргументы привести в защиту своего предложения.
На следующий день, сидя у изголовья Бориса Федоровича, я осторожно закинул удочку. Заходил издалека. Мол, все эти стрельцы, которые дежурят в Кремле, в царских палатах и так далее, безусловно хороши, однако есть в них во всех один-единственный, но существенный недостаток: отсутствие должной преданности именно по отношении к самому Годунову. То есть они служат просто царю, вне зависимости от его имени и отчества.
– Мыслишь, мало им плачу? – поинтересовался царь.
М-да-а, не понял ты меня. Но это не смертельно – растолкуем.
– За деньги настоящей преданности не добиться, уж ты мне поверь, государь, – парировал я. – Да и нет тут ничего страшного… пока на троне сильный правитель. Худо другое – едва ему на смену придет более молодой, на первых порах не совсем уверенный, к тому же не имеющий ни малейшего опыта принятия самостоятельных решений – тогда-то поначалу возможно… всякое.
Поначалу хотел сказать «беда», но вовремя удержал свой язык – особо пугать ни к чему, достаточно, если он встревожится.
Я бил наверняка. Личная преданность семье Годуновых была идефиксом и самого Бориса Федоровича, так что, отталкиваясь от нее, от царя можно было добиться очень и очень многого.
Но он вновь меня не понял.
– Потому я и завел иноземцев, у коих тут на Руси ни кола ни двора, – слабым голосом пояснил Годунов. – А уж им столько из казны платят, что всякий доволен будет.
– А если кто иной больше пообещает? – презрительно хмыкнул я. – Сам же говоришь – ни кола ни двора. Значит, им наплевать на все, и переметнутся вмиг, только свистни да золотом помани. Не-ет, государь, большая деньга – она далеко не от всего спасает. Тут совсем иное надо. – И сразу перешел к делу: – Надо, чтоб служивый человек из-за одной лишь любви предан был. Тогда его никто перекупить не сумеет. Чтобы он был готов ради твоего сына и голову на плахе положить, и один против десятка драться выйти, если такое понадобится. Чтоб…
– К чему клонишь? – перебил Борис Федорович, проницательно вглядываясь в мое лицо. – Уже ведаю, надумал что-то, потому излагай.
Глаза его загорелись. Значит, понравилось начало. Что ж, разочаровывать не станем – продолжение сделаем еще убойнее.
– Мыслится мне, государь, что надо создать особый полк, чтобы он подчинялся только царевичу, ну и, разумеется, тебе. А назвать его… – Я сделал вид, что задумался. – Ну, скажем, Стража Верных.
– Из кого ж ты надумал этих верных брать, коль иноземцам у тебя веры нет, да и стрельцам моим ты тож не больно-то?..
– Такие чувства, как верность, преданность и прочие, обычно у молодых бывают. Пока человек юн – он если уж верит во что-то, то от всей души, если любит кого-то, то всем сердцем. Вот я и хочу набрать этот полк только из тех, кто не старше двадцати лет, причем любых, кто откликнется, а не только из боярских, дворянских или стрелецких детей. А первым воеводой над ними надо поставить самого царевича. Опять же это и для другого выгодно – пока его в народе особо не знают…
– Погоди-погоди, – остановил меня Борис Федорович. – Енто как же не знают? Что ни указ о помиловании татей, так завсегда под ним не токмо моя рука, но и Феденьки. Да и под другими, где кого-то жалуют, тоже его имечко упомянуто, а ты сказываешь…
– Я к тому говорю, что из палат он выезжает редко, – поправился я.
– Завсегда с собой беру, когда к Троице молиться едем, – вновь не согласился царь. – И там, в монастыре, он и милостыньку нищим раздает, и калачами одаривает и прочим.
– Монахи и нищие – это лишь малая часть народа! – жестко отрезал я. – Да и далеко они, случись что. А на татей полагаться и вовсе глупо – не те людишки, чтоб добро помнить. Встречаются, конечно, и среди них… – поправился я, вспомнив Игнашку Косого, – но редко. А надо, чтоб его вся Москва знала и… любила. Чтоб, когда он ехал по улицам впереди своего полка – нарядный, юный, красивый, гордый, всем улыбаясь и кивая, люд московский плакал от умиления, солнышком своим ясным называл.
Годунов слушал, прикрыв глаза, а на губах играла умиленная улыбка. Видя это, я вообще залился соловьем, на ходу изобретая радостные возгласы и крики, которыми якобы будет приветствовать Федора Борисовича народ.
– А куда это ты его со своим полком отправить собрался? – вдруг встрепенулся царь.
– Как куда? – удивился я. – Где ратники, туда и их воевода – на учения. Они ж совсем юные, им всему учиться надо – и как строй держать, и как в цель стрелять, и как команды в бою выполнять. А чьи команды? Вестимо чьи – воеводы своего.
– И ты что же? – сразу насупился Годунов. – Его одного из моих палат невесть куда? Нешто так можно?
– Не можно – нужно, – жестко поправил я его. – То, что царевич рядом с тобой в Думе сидит, – это одно. Только, насколько мне ведомо, все равно там все решения принимаешь ты и никто другой. А где ему учиться командовать?
– Дак у меня, – пожал плечами царь. – Потому и беру с собой, чтоб приучался к государевым делам.
– Знаешь, расскажу я тебе одну притчу. – Это мне припомнился дядя Костя и его были, которые он излагал Ивану Грозному. – Жил-был на свете человек. И очень он любил своего сына. А жили они на острове, поэтому за едой и прочим человек этот плавал на лодке. Но в жизни бывает всякое, поэтому иногда ему приходилось переправляться через реку вплавь. И решил он обучить плавать своего сына, а то мало ли. Усадит его на берегу и говорит: «Смотри, как я плаваю, и учись». Тот смотрел, смотрел, а как отца не стало, решил сам попробовать. Плюхнулся в реку, ан чувствует – на дно идет. Он и руками, и ногами, как отец показывал, да все равно не получается. Побултыхался-побултыхался и…
– И что? – даже чуть подался навстречу мне Годунов.
Я внимательно посмотрел на его лицо и изменил первоначальную концовку.
– Кое-как научился, – неохотно проворчал я. – Однако выбрался на берег еле-еле, да и воды наглотался изрядно.
– Но выплыл, – умиротворенно протянул царь.
– Выплыл, потому что река была неглубока и тиха, да и течение в ней несильное, – язвительно заметил я. – Повезло парню. А встретилась бы ему крутая волна, и пиши пропало.
– На Руси тихо ныне, – прошептал Годунов и с упреком посмотрел на меня. Мол, чего ты тут на болезного человека страсти нагоняешь? Не видишь, что ли – и без того еле жив.
Здрасьте пожалуйста! Это я же еще и виноват!
Ох как захотелось рассказать ему, что его Федор уже через год с небольшим окажется в гробу. Вот только после моего рассказа, чего доброго, придется сразу еще одну домовину готовить – для папы.
Но я настырный – это не в дядьку, у нас вся семья такая, – так что сумел-таки соблазнить Бориса Федоровича. В основу уговоров я положил