Коммунизм остается горизонтом, единственным горизонтом, ориентируясь на который можно не только судить о происходящем сегодня, но и адекватно это анализировать – он выступает как бы внутренней мерой ошибочности происходящего. Вот почему следует отказаться от «неорикардианского компромисса между наемным трудом и производительным капиталом против власти финансистов»9, который является попыткой воскресить социал-демократическую модель государства всеобщего благосостояния: всякая демонизация финансового капитала представляет собой маневр, чтобы скрыть базовое противоречие капиталистического производства, перенеся его в сферу «паразитического» финансового капитала. И точно так же следует отвергнуть инициативу, которую иронично можно обозначить как «левый фридманизм» – идею, отстаиваемую Ван Хуэем (среди прочих), согласно которой то, что мы сегодня наблюдаем, является вовсе не последствиями рыночной экономики, а результатами ее искажения: «Нельзя просто ставить знак равенства между сопротивлением монополизации рынка, тираническим доминированием на нем и борьбой “против” рынка как такового, потому что такое социальное сопротивление само подразумевает усилия, направленные на создание честной рыночной конкуренции и экономической демократии»10. Вспомните теорию нарушенной коммуникации Хабермаса (нарушенной внелингвистическими властными отношениями подавления и господства): Ван Хуэй вроде бы как раз и имеет в виду нарушения в рыночной конкуренции и торговле – нарушения из-за давления внешних политических, культурных и социальных условий:
«Экономические процессы всегда укоренены в политике, культуре и других социальных условиях, так что стремиться к отношениям честной рыночной конкуренции вовсе не означает избавиться от государственной политической системы, принятых в обществе норм и прочих регулирующих механизмов. Наоборот, усовершенствование рыночных отношений имеет целью реформировать, четко отграничить и расширить эти механизмы, дабы создать социальные условия для справедливого ведения дел. В этом смысле борьба за социальную справедливость и честную рыночную конкуренцию не может быть уравнена с сопротивлением государственному вмешательству. Скорее, она требует социалистической демократии, а именно необходимо бороться с государственным протекционизмом в отношении отечественных или мультинациональных монополий посредством демократического общественного контроля над государством»11.
Здесь следует без всякого смущения оставаться на ортодоксально марксистских позициях: Ван Хуэй недооценивает внутреннюю логику рыночных отношений, которые стремятся к эксплуатации и к дестабилизирующим эксцессам вроде продолжающегося экономического кризиса. Маурицио Лаззарато12 дает подробный анализ того, как в сегодняшнем капитализме долговые отношения затрагивают целый ряд социальных практик на самых разных уровнях (от национальных государств до отдельных людей). Доминирующая неолиберальная идеология стремится распространить логику рыночной конкуренции на все сферы социальной жизни, чтобы, к примеру, забота о здоровье или получение образования, да даже сами политические решения (голосование) воспринимались бы как инвестиции, совершаемые индивидом в его или ее личный капитал. Таким образом, трудящийся больше не воспринимается просто как рабочая сила; теперь это человеческий капитал, совершающий хорошие или плохие «вложения» по мере того, как он переходит с одной работы на другую, увеличивая или уменьшая свою капитализированную стоимость. Такое новое понимание индивида как «своего личного предпринимателя» означает существенные изменения в природе власти: мы уходим от относительной пассивности и замкнутости дисциплинарных режимов (школы, завода, тюрьмы), равно как и от биополитического контроля над народонаселением (в государстве всеобщего благосостояния). Как можно управлять индивидами, которые воспринимаются как автономные действующие лица, совершающие свободный рыночный выбор, то есть как «индивидуальные предприниматели» (entrepreneurs-of-the-self)? Власть теперь осуществляется на уровне среды, в которой люди совершают свои якобы автономные решения: риски перераспределяются от компаний и государств к индивидам. Вследствие такой индивидуализации социальной политики, а также приватизации социальной защиты приведением ее в соответствие с рыночными нормами социальные гарантии больше не являются правом и обусловливаются индивидуальным поведением, которое может оцениваться как более или менее удачное. Для большинства людей быть «индивидуальным предпринимателем» означает сталкиваться с внешними рисками, не имея при этом, однако, необходимых властных ресурсов, чтобы адекватно с ними справляться:
«Современная неолиберальная политика производит человеческий капитал или “индивидуальных предпринимателей”, которые в большей или меньшей степени задолжали, в той или иной мере обеднели, но в любом случае подвержены рискам. Для большинства людей становление “индивидуальным предпринимателем” сводится к поиску работы, уплате долгов, понижению зарплаты и других выплат, а также сокращению социального обеспечения согласно нормам конкуренции и ведения бизнеса»13.
В то время как индивиды становятся все беднее вследствие уменьшения их заработной платы и сокращения социальных гарантий, неолиберализм предлагает им компенсацию в виде кредитов и стимулов к приобретению ценных бумаг. Таким образом, зарплаты или отложенные выплаты (пенсии) не растут, но люди получают доступ к потребительским кредитам; их также побуждают самостоятельно заботиться о своей старости с помощью портфеля ценных бумаг; у людей больше нет права на жилье, а есть доступ к ипотеке; у людей больше нет права на высшее образование, но есть возможность взять образовательный кредит; взаимная и коллективная защита от рисков разрушается. Не изменяя всех существующих социальных отношений, связи «должник-кредитор», таким образом, накладываются на них сверху: работники становятся задолжавшими работниками (им приходится выплачивать деньги акционерам нанявшей их компании за то, что те создали им рабочие места); потребители становятся задолжавшими потребителями; граждане становятся задолжавшими гражданами, вынужденными отвечать за свою долю в долгах страны.
Лаззарато исходит здесь из соображений, высказанных Ницше в «Генеалогии морали». Ницше полагал, что человеческие общества по мере удаления от своих примитивных истоков создают человека, способного обещать и ручаться за себя, выплачивать долг по отношению к группе. Это обещание приводит к возникновению особого типа памяти, которая направлена в будущее («Я помню, что задолжал вам, и потому буду вести себя так, чтобы быть в состоянии расплатиться») и способна впредь руководить нашим поведением. В более примитивных социальных группах долги перед чужими людьми не были велики, и потому им не придавалось большого значения, однако с появлением империй и монотеизмов социальные и сакральные долги стали поистине неоплатными. Христианство усовершенствовало этот механизм: всемогущество бога означало безграничность долга перед ним; одновременно вина за неоплату долга переносилась во внутренний мир человека. Единственным возможным способом хоть как-то погасить долг было проводить жизнь в послушании воле Господа и церкви. Долг с его мертвой хваткой в отношении нашего прошлого, с моральным давлением на наше будущее поведение оказался превосходным инструментом управления – оставалось его только секуляризировать.
Такое положение дел приводит к возникновению особого типа субъективности, для которой характерна морализация поведения и особое восприятие времени. Задолжавший субъект практикует два вида работ: наемная работа за плату, а также работа над самим собой, которая необходима, чтобы выковать субъекта, способного обещать, оплачивать долги, осознавать свою вину за неоплатность долга. С такой задолженностью связано особое восприятие времени: чтобы быть способным расплатиться (помнить о данном обещании), нужно сделать свое поведение предсказуемым, правильным и просчитываемым. Это не только должно предотвратить всякие будущие восстания, которые неизбежно вредят платежеспособности, – это подразумевает также стирание памяти о прошлых восстаниях и других формах коллективного сопротивления, когда время обрывалось, а поведение становилось непредсказуемым. Такой задолжавший субъект всегда пребывает под оценивающим взглядом других: индивидуализированная система оценок и постановки задач на работе, кредитные рейтинги, личные интервью для получающих пособия или социальные кредиты. Субъект, таким образом, побуждается не только доказать свое намерение оставаться платежеспособным (возвращать долг обществу своим правильным поведением) – от него требуется также продемонстрировать правильное отношение к принятию индивидуальной вины за любую неудачу. Именно здесь становится заметной разница между современным получателем кредитов и должником прошлого: погрязший в долгах «личный предприниматель» более активен, чем субъект предыдущих, более дисциплинарных режимов власти; тем не менее в условиях, когда у него точно так же нет возможности управлять своим временем или самостоятельно оценивать свое поведение, его способность к автономному действию оказывается столь же невелика.
Здесь может показаться, что долги – это просто инструмент властвования, хорошо приспособленный для воздействия на поведение индивидов, однако необходимо заметить, что схожие техники могут использоваться и для контроля над институциями или странами. Всякий, кто следит за разбивающейся в замедленном темпе машиной – а именно это представляет собой сегодняшний кризис, – не может не поразиться тому, как страны и институции, постоянно подвергающиеся внешней оценке (например, со стороны агентств, составляющих кредитные рейтинги), вынуждены соглашаться с моральной ответственностью за свои прошлые ошибки и несдержанность, обещая в будущем вести себя хорошо и обеспечить ценой любых урезаний социальных выплат или прав работников, что кредитор получит свою компенсацию в виде полагающейся меры страданий должника14.