во всей квартире совершенная тишина. Ни души. Непривычно. И неуютно так вот стоять — одной.
А Ивана все нет. Хорош! На заседания небось не опаздывает.
Мариша присела на стол, как была, — в шубке, в шапочке. Где мог Иван задержаться? Особых дел, срочных, нет. У железнодорожников должен был выступать сегодня, — совсем облюбовали его железнодорожники! — по поводу выпуска "Займа Свободы" правительством. Но митинг давно должен был кончиться: заем — на военные нужды, на поддержку бойни, — о чем там долго говорить. Тем более — под заутреню. Из рабочих многие ведь, наверно, сегодня в церви: самый большой для православных праздник.
Не так давно было время — и у нее в эту ночь сердце замирало: от торжественной службы, блеска огней бесчисленных свечек, парчовых священнических риз, особого благолепия лиц… И взволнованных голосов хора…
Мариша поболтала ногами.
"Христос воскресе из мертвых…"
У нее — сошло, а рабочих — сколько еще верят; о женщинах и говорить нечего. С антирелигиозной пропагандой очень надо осторожно: уже столкновения были. Вообще в районах сейчас большевикам становится трудно: агитация против них с каждым днем сильней и сильней — и меньшевистская, и эсеровская, и кадетская, — кадеты тоже ведь на рабочих стали особое внимание обращать. А сейчас, когда большевики выступили против займа и в «Правде» опубликовано постановление бюро ЦК против Временного правительства и войны и о том, что ближайшей и важнейшей задачей Советов партия считает всеобщее вооружение народа и, в частности, немедленное создание рабочей гвардии, — такой подымут меньшевики с эсерами гвалт! Ясно ведь, зачем это вооружение… Сколько работы впереди — даже не представишь себе…
Десять минут прошло! Ивана нет. Ну, это уж окончательно безобразие.
Из дальней комнаты протрещал телефонный звонок. Мариша соскочила со стола, заторопилась: Ивана, наверное, задержали — звонит.
Но не успела дойти — звонок замолчал, заговорил голос. Товарищ Василий? Откуда он взялся? Был в председательской?
Он и есть. Стоит у аппарата.
— Товарищ Василий!
Обернулся.
— Силы небесные! Что вы таким… женихом?
В самом же деле. Лица не узнать: помолодело, разрумянилось, глаза горят юношеским, радостным, весенним блеском.
— Ленин приезжает завтра. Телеграмма.
— Ленин?!
Вопрос вырвался вскриком.
— Пробился все-таки!
Василий рассмеялся раскатистым смехом. Да честное ж слово — его не узнать: он всегда и на улыбку скупой.
— "Старик" — да чтоб не пробился!.. Завтра, стало быть, будет. Теперь только вот забота — как встретить.
Голос окликнул с порога.
— Это как же понять, товарищ? Сама зазвала, а теперь даже не примечает.
Обернулась через плечо, шагнула навстречу.
— Ленин. Ленин завтра, Иван!..
С лица Ивана сразу сбежала усмешка:
— Ленин? Ты вправду?
— Телеграмма.
Глаза в глаза. И… само собой вышло, без мысли — поцеловались крепко. Так, что у Марины голова закружилась.
— Сумасшедший! Товарищ Василий…
Но товарищ Василий не слышал. И не видел: он стоял спиной, припав к телефону. Созвониться с Кронштадтом — предприятие сложное. Хорошо — на телефоне свои: узнали, в чем дело, соединили сейчас же, вне всяких очередей. А там со станции к морякам — уже совсем без задержки.
— Ленин завтра в десять вечера на Финляндском вокзале: надо встречать.
Голос ответный, басистый, гремит перекатами в прижатое трубкою ухо. Василий слушает, улыбка во весь рот.
— Ленин? Обязательно встретим. Как это может быть, чтобы Балтийский флот товарища Ленина не встретил. Более того: от имени флота заявляю: чести выставить почетный караул балтийские матросы никому не уступят.
— Придется потесниться, товарищ! — смеется в трубку Василий. — О рабочей гвардии позабыли?
Голос отвечает, тоже веселый, смехом:
— Перед рабочими посторонимся, так и быть, маленько. Но только маленько. Рядышком.
— А успеете организовать?
Секунду помолчал телефон.
— Сообщения с Питером, собственно, нет: ледоход. Однако для такого дела мы ледокол пустим. Будьте благонадежны: кто-кто, а моряки будут. До счастливого.
Отбой. Василий повернулся. Мариша и Иван ждали.
— Ну, кронштадтцы будут. А вот здесь многих, боюсь, оповестить не успеем… праздник завтра, на заводах никого… И типографии, как на грех, сегодня в ночь не работают.
— Всех на ноги поставить по районам — соберут! — убежденно сказал Иван. — За заставы только весть бросить — сама до каждого углышка дойдет. А что ежели сейчас — по церквам?.. Там народу — густо: разнесут мигом.
Мысль — с амвона грянут по всем заставским церквам, вперебой тропарям и псалмам: "Завтра в десять — Ленин!" — показалась Марише удачной, — она рассмеялась. Но Василий поморщился.
— Бюро Центрального уже приняло меры: товарищ, что сообщил только что о телеграмме, дал мне указание насчет Кронштадта и Выборгской.
— И нас, стало быть?
— Обязательно. Завтра с утра отправитесь на места; здесь, в районном, вам дадут направление. А пока идите по своим делам, куда собирались.
Он усмехнулся.
— У вас, между прочим, я тоже скажу, вид чего-то… жениховский.
Иван посмотрел на Марину. Марина сказала, чтобы выиграть время:
— А вы, товарищ Василий… с нами тоже? Завтра, я хочу сказать. Но до чего страшно все-таки… Вдруг мы завтра товарища Ленина не как следует встретим.
Глава 72Ленин
Тревога оказалась напрасной. Уже к семи часам на площади перед вокзалом было не протолкаться, и далеко по Нижегородской, — глазом не взять, — сплошная, тесная стояла толпа. Заводы, заводы, полки. Не смолкая, звенели в ночном уже воздухе песни. Без песни столько часов не простоять на ногах: стоят с шести (иные — в передних рядах — и с пяти!), теперь уж одиннадцать, а поезд, слыхать, раньше двенадцати не придет. На то и поезд, чтобы опаздывать. Даже когда он везет Ленина.
С четырех углов били снопами белого, слепящего света прожекторы. И в этом белом, недвижном огне багрели особо алым, особо ярким и живым светом красные, без числа, знамена. У подъезда вокзала коваными башнями грозились ижорские броневики.
Мариша сжала руку Ивану:
— Иван… До чего хорошо!
На платформе народу — гибель, как ни строг пропуск. Делегации от заводов, от полков, партийные комитеты. Стоит в строю отряд рабочей гвардии. Уже по-весеннему, на людях нет полушубков, несуразных ватных куртушек, наверное, потому они кажутся особенно стройными, молодыми и ладными, даже Егоров — старик, дружинник пятого года. Блестят начищенные винтовки. Перед фронтом Никита — бледный, глаза запали глубоко: в такой день — в первый раз командовать. После дела в ночь на шоссе, против самокатной казармы, не приходилось выводить отряд: не было боев — будни были.
Прошел мимо, к выходу, Василий, озабоченный. Озаботиться есть чем: до сих пор нет моряков. Питерским полкам, желавшим выставить почетный караул, отказали, потому что кронштадтцам обещано. Кронштадту по праву принадлежит преимущество, потому что в крепости, по существу, и сейчас уже только одна власть: Совет депутатов. Но если балтийцев не будет — неприятная получится история: питерцы законно обидятся. А матросы могут не прибыть: ребята из Петровского района говорили сегодня: льду по заливу наворочено — никакой ледокол не пройдет.
Но у Мариши и Ивана лица такие, что и Василий заулыбался невольно. Подошел.
— Заждались?
Марина только вздохнула. Полчаса — много ли… А кажется — вечность прошла.
Цветы пронесли: розы. Огромные, шипастые, красные. В цвет знаменам. Иван спросил:
— Кто подносить будет, товарищ Василий?
И перевел глаза с Василия на Марину, очень заметно, чтобы товарищ Василий понял намек. И Василий понял:
— Петроградский городской комитет.
А на площади все поют, поют. Ни на секунду не слышно ночи. И на платформе как днем светло: не от света, от лиц. У всех же такие, как у Мариши, Ивана, Василия.
Из-за вокзала накатом, раскатом донеслось ура. На перрон бегом, полным ходом вбежали матросы. Черные ленточки вьются по воздуху. Патронташи, винтовки со штыками. Бегут, как на штурм. И сразу от разгоряченных, молодых, здоровых, боевой радостью радостных лиц полыхнуло по затихшему ожиданием вокзалу бурей.
Василий, встречая, качает укоризненно головой. Боцман — плечи косая сажень, дудка яркая, на медной цепке через грудь — смеется, пожимая руку.
— Чего? Видишь, не опоздали… Как это может быть, чтобы моряк опоздал.
Никита со своими посторонился, дал место. Моряки построились. Оркестр — серебряные трубы — на фланге. Знамя.
— Идет!
Сразу замерли ряды. Бегом пробежал комитетский, красная повязка на рукаве. Махнул.
— Дальше, дальше, вперед, товарищи! Товарищ Ленин в первом вагоне, в самом переди.
Уже отдувался паром на завороте черный грудастый паровоз. Перед шеренгой матросов — четкая по застылому тихому воздуху прозвучала команда.
— Смиррно! На кра-ул!
И тотчас Никита крикнул своим, по-командирски отступая на шаг, лицом к фронту:
— На кра-ул!
Взметнулись, выравниваясь, винтовки. У матросов — по нитке. И глаза у всех, всяким строевым уставам вопреки, без команды, в сторону, вперед, к одному месту.
С площадки первого вагона в сбившуюся у подножки толпу сходили люди. Быстро.
Толпа колыхнулась, в раздвинувшейся, сразу открывшейся просеке увидела Мариша — и сразу узнала, хотя ни портрета, ни рассказа, какой он, ни разу не слышала… Он, наверно! Лоб высокий, под сдвинутой шляпой широкие, крепкие скулы, лучики тонких морщинок у быстрых пристальных глаз. На секунду только мелькнуло перед глазами. И — на всю жизнь.
Василий подошел. Ленин обнял. Василий же давний: с искровских еще времен. Обнял так хорошо, так просто, что у Мариши выступили слезы.
— Сюда, Владимир Ильич… К почетному караулу. Матросы просили обязательно: хоть несколько слов.
Ленин повернул к гремящим с фланга медью труб и приветственным кликом, черным, ощеренным штыками шеренгам. Парча знамени взметнулась навстречу и медленным наклоном легла, шурша и переливаясь отблесками огней, к ленинским ногам.