–И какие гарантии того, что это не брехня?– Прапорщик начинает смотреть на майора другими глазами, полными интереса и надежды. Умеет же майор говорить людям то, что они больше всего хотят услышать.
–Свяжитесь сами, только говорите по защищенной линии на «высокой стойке».
–А если вы сговорились?– Майор игнорирует мой вопрос.
–Иранцы усиленно разбирают завалы на горной дороге, ведущей к нашему объекту. После бомбардировки прошло пять суток, уже почти шесть. Если не поторопимся, то они проведут тяжелую технику через перевал и отрежут смену на Кушаке окончательно. Затем пройдут минные заграждения и начнут штурм. Без кодов допуска и управления гора – это просто бетонный муравейник, набитый современным оружием, средствами связи, складами и ресурсами. И высота горы, лейтенант, четыре тысячи восемьсот метров. Объем этой громадины неимоверен. Геологический срез позволяет быть уверенным в возможности устоять перед мощью прямой ядерной атаки. Нам бы только успеть, пока они не пригнали тяжелую технику, а иначе ни у нас снизу, ни у них сверху, на горе,– шансов никаких.
–А почему не передать коды по рации на вершину и активировать оборону склонов?– Я уже стал на его сторону.
–Не выйдет, нужен человек-ключ, с отпечатками и биоданными для подтверждения ввода.
–Ну и дурак же ты, майор. Мы что, чужие? Совсем вы там заигрались в свои игры. Сам теперь на боевом расчете моим солдатам и пояснишь свою сказку. А иначе один туда пойдешь. Кстати, а какие биоданные нужны для подтверждения?
–Радужка и ладонь. Живая. Мертвую аппарат распознает.
–Понятно. Вопросы есть?– Грязнов отрицательно вертит головой. А Боря задает свой главный вопрос:
–А правда, что домой оттуда можно позвонить?
–Правда, Боря, оператор сказал, что они выборочно били. Основные промышленные районы и ресурсосодержащие области оставили целыми. Так что позвоним хоть куда.
–Ну, майор, ты и зверюга. Сам себя не боишься?– примирительно спрашиваю я.
–Я таких, как ты, боюсь, молодых да шустрых.
–Боевой расчет в девятнадцать часов. Не придешь – принесут.
–Ага, не сомневаюсь.
–Как Кушак брать будем? Геннадий Петрович?
–Тут покумекать надо. Давай после боевого расчета прикинем, что к чему, лейтенант?
–Лады, а где Елена Ивановна?– Только сейчас я замечаю ее отсутствие.
–В бане, Черныш организовал.
–Тогда через два часа на боевом,– Боря вышел первым, довольный, и погнал делиться новостью с остальной братией, мы ему не мешали. Пусть. Солдат, осознающий то, за что он воюет, как личную цель, сам выложится полностью и товарищу не даст шлангом прикинуться.
Додумать мне не дали солдаты, гурьбой стоящие вокруг Шустрого на крыльце. Грязнов, шедший за мной, остановился и поглядывал из-за плеча. Я давно чуял, что моему подразделению чего-то не хватает. Особенно когда возвращался на заставу со стороны той или иной дороги. А теперь я понял: вот нам чего надо всем. Очень. А то как еду, так и помню. А как на заставу ввалимся, так заботы и проблемы давят в злобе своей и приходится оставлять на потом то, что стоит сделать не жалея сна. Этаким добрым пауком, к которому сходятся все тропки и дорожки, раскинулась застава меж двух водоразделов. Она уютно расположилась у горных подножий. Раскинулась паутинами пересекающихся путей, системы, МЗП, спотыкача старой, еще ртутной ЭСЗ, морщинами расщелков и шапкой ОППЗ над ней справа. Я гляжу на знакомые, как родной дом, очертания, и меня гложет мысль, что чего-то в этом облике не хватает. Вроде как прячемся мы, что ли, в собственной погранзоне, где каждый камешек ночью обойду без ПНВ и ФАСа с закрытыми глазами и не споткнусь. Знамя. Почему над моей суверенной территорией нет этого маленького атрибута государственности, справедливости и порядка? «Ну что ж. Будем исправлять недостатки по мере их выявления».– Парторг комендатуры так говорил, когда я служил солдатом. Исправим. Пускай знают, кто в погранзоне хозяин. И Шустрый, похоже, больший патриот, чем я. И его инициатива или будет мной наказуема, что вряд ли, или поощрена незамедлительно. Ведь не пожалел времени, сшил флаг со товарищи вместо собственного сна, личный штандарт заставы сотворил. А то, что сотворил, а не сделал, как ремесленник, это несомненно.
–Шустрый, это ты из чего флаг сделал?– с угрозой говорит из-за моего плеча старшина и показывает пальцем на выглаженное, без единой морщинки, полутораметровое полотнище, разложенное на перекошенном столе возле флагштока. Мы стоим на крыльце и глазеем, как каптер обметывает последними стежками крепления знамени. Слева от крыльца ажурная антенна для «Сокола-М», а справа самодельный флагшток из длинной трубы с двумя катушками. Одна вверху, а вторая внизу.
–Так из чего было, тащ старший прапорщик,– отвечает, подняв голову на нас, стоящих на крыльце над ним, каптенариус.
–Ну, белое, я так понимаю, ты из простыни сделал, которую у меня с НЗ утащил…– начинает Виктор Иванович, но его перебивает голос Пирмухаммедова сверху, почти от самого неба.
–Серый, бляд, сколько мне исчо тут сидеть? Веревку свяжи, руки устали.– Наверху, над заставой, почти на уровне кончика штыря антенны качается на конце трубы флагштока маленький и легкий Ибрагим, обвив ее своими руками и босыми но-гами.
–Е – забыл.– Каптер кидается к двум концам веревок и пропускает их под нижний ролик, натягивает и завязывает шнуры вместе хитрым рыбацким узлом.– Слазь, теперь не развяжется,– командует он Пирмухаммедову, и тот медленно перебирает руками по трубе вниз, спускаясь на землю. Не знаю даже, что и сказать. Не солдаты, а реввоенсовет на своих двоих, только кожанок не хватает и крейсера «Аврора» в Чулинке. Шустрый снова отвечает Грязнову. Я безмолвствую, разглядывая произведение искусства солдатской мысли.
–Виктор Иванович,– наглеет Шустрый вежливо.– Я ж маленький кусочек отрезал. Смотрите, отут подвернули, сделали заподлицо, чтоб нитки не распускались, а отут – пришили к синему куску. Видите двойной шов, крепкий, никаким ветром не порвет, нитка вчетверо собрана,– Шустрый демонстрирует шов спустившемуся с крыльца Грязнову. Солдаты смотрят встревоженно за действиями старшего прапорщика. Оно и понятно, вручную шили. Небось, все пальцы искололи, уйму времени потратили – вдруг Грязнов их порыв сейчас зарубит на корню своим снайперским авторитетом. Каптенармус расхваливает изделие и поясняет:
–Беда в другом была, тащ прапорщик,– укорачивает каптериус звание Грязнова,– на заставе синего материала нет! Хоть трусы на клаптики режь!– Услыхав такое, меня, как начальника, тут же обуревает бес поиска. И действительно, кроме трусов армейских, никакой материал, что есть в моей памяти, на синь полосы российского символа государства не тянет по цвету. А при приеме должности я основательно прошерстил все склады, а привезенное имущество вещевой службы принимал лично. Улыбка сама расползается по лицу, несмотря на загруженность мозга проблемами, связанными с Кушаком и иранскими притязаниями к нашему подгорному комплексу. От же смекалка ж у них, у моих пограничников. Пока Шустрый расплывается словами, междометиями и эпитетами перед Грязновым в описании трудностей пошива, я пытаюсь отгадать, где он взял синий материал для среднего лоскута трехцветного стяга далекого от нас Отечества. Отгадать никак не удается.
–Покрасил, что ли?– выдает свою версию Грязнов и грубо мнет пальцами синюю материю флага на столе.
–Товарищ старший прапорщик,– обиженно заявляет каптер, видя, как топорщится помятая лапой старшины ткань.– Только погладили, помнется же!
–Да нет,– сам себе и остальным, а в основном мне, говорит Грязнов,– фабричная покраска.
–Шустрый, колись! Где такие большие трусы достал?– не выдерживаю я и чувствую затылком, как от смеха валится на стул за моей спиной один из ефрейторов Бойко за окном комнаты узла связи. Остальные тоже хохочут всласть, кроме меня с Грязновым. Уже девять моих бравых воинов стоят вокруг крылечка, стола и флагштока и наслаждаются нашей со старшиной неосведомленностью и выражениями удивления и бессилия командирских лиц. Пирмухаммед согнулся напополам и сел на бетон крылечка в припадке, представив трусы, из которых вырезали полосу для государственного флага Российской Федерации. Повар держится за Борю плечом, чтоб не упасть, руками он пытается обуздать и показать размер нижнего солдатского белья, который, как мы сказа-ли, отыскал и порезал каптер для создания развевающегося имиджа наших потешных войск над заставой. Смех косит наши ряды так, что и мы с Грязновым тоже степенно ржем от образа моего предположения. Наконец веселье утихает, и каптер раскрывает загадку.
–Та все просто – аккумуляторная.
–Шо аккумуляторная?– одновременно со старшиной спрашиваю я. Разгадка на поверхности. Я поворачиваюсь к окошку аккумуляторной комнаты, откуда на меня смотрит ефрейтор Володька Бэць (Бец), облаченный в синий халат – принадлежность всех технарей. Их как имущество прямого расхода даже на склад не сдают по накладной, а напрямую отдают командирам тех отделений или вообще кидают в дверь аккумуляторной. Аккумуляторщик с фланга придет и начнет уровень электролита проверять в батареях – разберется.
Однако красного материала на заставе тоже нет. Но красная полоса прикрыта крепкой, прижженной до коричневого цвета во многих местах плотной тряпочкой, через которую Шустрый и гладил последнюю часть знамени на столе. Эта полоса почти вдвое шире пришитых к ней сверху белых и синих кусков вместе взятых, поэтому композиция выглядит несколько непривычно. Когда прапорщик убирает высохшую под утюгом тряпку, я просто балдею от увиденного мной рисунка. Правая рука начинает автоматически подниматься к виску. Виктор Иванович также застывает в изумлении и держит на весу гладильную ткань, открывшую красную бархатистость основания знамени, над которым пришиты белая полоса старой солдатской простыни и кусок халата заставского техника. На раритетном шелке то ли бархате, в обрамлении богатой бахромы, золотом четкой вышивки горит герб Союза Советских Социалистических Республик, с колосьями, обвитыми алой парчой, на которой даже можно прочитать надпись: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» на всех пятнадцати языках союзных респуб-лик. Земной шар, повернутый Северным полушарием с картой СССР на нем. А наверху звезда, серп и молот посредине глобуса. Аккуратным полукругом над гербом легко читается гвардейская надпись: «За нашу Советскую Родину!» Мало того, две кисти на шнурах золотого плетения свешиваются с торца красного полотна, там, где намертво вшито солдатскими руками ухо, через которое будет пропущен шнур флагштока. Грязнов не верит своим глазам и вопросительно поворачивается ко мне.