–Вот это да! Деж он его взял?– Вопрос чисто риторический, но каптер хитро перекидывается с Борей на крыльце понимающими взглядами и отвечает на полном серьезе.
–На дембель берегли, это ж наше. Переходящее. Мы его последними на комендатуре завоевали. Оно и пылилось в каптерке на полке. А как оружие и боеприпасы выдавать начал, тут оно и свалилось сверху мне на голову. Думал запрятать. А тут ничего красного не нашлось. Та и когда тот дембель у нас теперь будет. Зато мы теперь как настоящая воинская часть. Со своим знаменем. Как прадед говорил. У них на фронте, если знамени нет, то всех расформировывали и по разным частям рассылали. А нам нельзя по разным частям. Мы тут застава, а не шурупы какие-то.
–Молодец, Шустрый!– хвалю я его, а он краснеет.
–Так то все, тащ лейтенант: связисты вон – халат нашли, стрелки кроили и шили, Боря придумал, Бойки шнур принесли, Бондарь катушки отремонил, Муха наконечник повесил. Вы, небось, и не заметили?– Точно. Мы поднимаем вверх головы и видим, что на конце флагштока торчит никелированный наконечник древка с серпом и молотом в остроконечной плавности обвода конуса, завершенного острием пятиконечной звездочки. Вот он почему там так долго висел – Муха. Он навершие для красоты прилаживал и крепил.
–Тогда так, орлы высокогорные, провести проверочный подъем флага, посмотреть, что все держится и не сорвется. Затем спустить, оставить на шнуре, а на боевой расчет строиться здесь. Будем флаг подымать. Пусть знают супостаты, кто в погранзоне хозяева – мы, российские пограничники!– Мой пафос не остается без одобрения, даже майор выбрался на крыльцо и с удивлением изучает знакомые цвета и рисунки на новом знамени пограничной заставы «Чайка».
–Ну, вы даете, погранцы!– восхищается он, читая слова, вышитые на красном фундаменте флага, с забытым благоговением перед символом могучего государства.– Охренеть! Даже бахрома есть! А ведь прав твой каптер, лейтенант!– неожиданно хвалит он Шустрого с грустью в голосе, и последний краснеет, как первоклассник у доски, получивший единственную в классе отличную оценку за выполненный урок. Мы уходим соображать, как взять Кушак без потерь и лишений, а народ гомонит у крыльца, обсуждая штандарт, который весомо плывет вверх по шнуру к конечной точке и торжественно шевелит на ветру тяжелыми золотыми кистями вдоль алого крепкого шелка. Теперь, официально обозначенные, мы часть государственной структуры, власть и закон на этой территории. И если кто полезет, то он будет иметь дело не с теми, кто боится высунуться из развалин, а с войсковой частью двадцать один ноль три, индекс «Т» – Потешных Войск Федеральной Службы Безопасности Российской Федерации! Шустрый опускает знамя, но народ не расходится, щупает шелк, трогает желтые помпоны праздничных кистей.
–Бойко?– орет Петров-дежурный.
–Я,– недовольно отвечает Сашка, высовываясь из окошка.– Что надо?
–Отвечаешь за прапор до боевого! Усек?
–Легко,– подтверждает связист и серьезно кладет на подоконник свой АКСУ с двойной перевязью присоединенных магазинов, звякнув при этом антабкой о вороненый ствол автомата. Практически над заставой будет развеваться знамя СССР, только сверху к нему пришиты солдатскими руками белый и синий лоскуты. Но две трети флага мощно и весомо отражают солнечный свет золотом и кумачом, напоминая о том, откуда мы все родом. И не только нам, но и тем, кто растопырился в нашу сторону своими воинскими колоннами с иранского заграничья. Я отдаю должное новому флагу, приветствуя его правой ладонью, и ухожу думать думы с майором. Старшина остается на крыльце, укоризненно глядя на Шустрого. Тот жмет плечами и разводит руками. Грязнов машет правой рукой и на секунду останавливает ее у виска, благословляя материю на шнуре. Затем уходит за мной. Ну, вот и обозначились. Теперь бы день простоять да ночь продержаться.
Знамя – это хорошо. Пусть боятся. А нам надо справиться с четырьмя группами спецназа по пятнадцать головорезов в каждой. Итого, шестьдесят мордоворотов, обученных, стреляных, битых и опытных. Правда, нас, с лошадьми и собаками, пятьдесят погранцов. И у нас БТР, миномет, четыре пулемета и пять снайперок. Но этого мало. Мы им на один зуб на серпантине горной дороги. Придется брать подступы к горе опытом майора, внезапностью, смекалкой и информацией с голодного Кушака. Кому-то придется остаться здесь, чтоб корректировать наши передвижения с подвижками противника. На боевом расчете, после подъема флага, я ставлю странную и необычную для нашего ремесла задачу.
–Приказываю всем выспаться! Вольно! Вопросы есть?
–Есть, тащ лейтенант, а кто останется?– Вопрос зависает в воздухе, как топор в руке палача над плахой с предназначенными в жертву однополчанами.
–Решим! Подъем в пять. В шесть – начало движения. Загрузить и проверить технику с вечера. Доклад о готовности в двадцать один тридцать. В двадцать два – отбой.– Солдаты расходятся. На месте остается ефрейтор Кушниренко. Народ заинтересованно поглядывает на смотрящего на меня исподлобья дембеля.
–Тащ лейтенант, разрешите обратиться!– Батюшки-светы, неужто меня дембель за командира признал? По тому, с каким трудом выговорил эту фразу на виду у всех Кушниренко, я понимаю, что что-то серьезное. Оно ведь как – он на заставе больше полтора года прослужил, а я всего год.
Так что я для него только по штатке командир. Был. Все вокруг занимаются вроде своими делами, но на самом деле внимательно слушают.
–Разрешите часовым у заставы остаться в прикрытие старшине, дизелю и пауку?– Вот тебе и дембель, ведь эти четверо, считай, смертники. Знамя над заставой будет как кость в горле у любого, кто полезет через границу. И обозначит точку, где мы находимся, а иначе как? Так и подумают. И прежде или во вторую очередь постараются этого прапора и всех вокруг него завалить, чтоб не тревожило своим преобладанием красного цвета пространство вокруг. Следовательно, залепят по заставе от всей души, чтоб не выделялась в серости предгорий. Похоже, что солдат это понимает.
–Вадим, ты ж дембель, ты тут больше всех отслужил, я тебя планировал первым и отпустить, а оттуда ты и вы вряд ли выберетесь, если что не так пойдет,– тихо начинаю я пояснять земляку, так, чтоб остальные не расслышали.
–Тащ лейтенант, отож и я так подумал, что я у нас лучше всех подступы знаю, и если что, то мимо меня ни одна муха не проскочит. А курбановских я засеку за пару километров, если полезут. Разрешите, тащ лейтенант, лучше меня все равно никто не сможет. Я и горки и щели вокруг знаю как свои пять пальцев, если прижмут, я всех наших выведу куда хочешь и без проблем. Мы ж тут и с вами и с прошлым начальником заставы охотились много.– Вот и часовой мне нашелся на «вышку». А связистом Иванов Серега останется. Уже решили между собой пауки эту проблему.
Бондарь за дизелиста и останется с пулеметом. Один РПГ отдадим Кушниренко на «вышку», с автоматом вдобавку ему там будет веселее. Старшина со снайперкой и Иванов с автоматом на связи. Вот они и останутся изображать наше подразде-ление.
Дел по горло. Обхожу всех лично. Муха снаряжает вторую ленту КПВТ, тщательно выравнивая патроны в звеньях, чтоб не перекосило. Его наводчик набивает ленту ПКТ с помощью машинки Ракова и тоже внимательно осматривает патроны.
–Муха! ЕТО не забудь сделать?– ору в люк броника.
–Есть, тащ лейтенант!
–Савкин, собаки готовы? Мясо и воду для них собрал?
–Так точно, тащ лейтенант,– отвечают мне на собачнике.
–Архипов, придется их отпустить,– говорю я ковкузнецу о наших лошадях,– там конюшни нет.
–А как же они пить будут?– переживает за лошадей Архипов. С ним вместе Бондарь, и они нарушают мой приказ. Они всю ночь изобретают, пробуют и проверяют работу специального клапана, который открывает кран, как только вода в колоде уходит ниже определенного уровня. И закрывается, как только вода начинает заливать края высокого бетонного корыта. Им помогают два стрелка и наш старшина.
–Справитесь? Там пять тонн, им на месяц хватит.– Бондарю про дизель надо будет утром напомнить. Пригодится еще. Не все ж нам на горе отсиживаться. Кандидатуры тех, кто будет прикрывать нашу вылазку и останется здесь, медленно и неуклонно вырисовываются в мыслях. Это дизелист – без него нет света. Это связист – без устойчивой связи нашему плану труба. Это оператор телевизора, как мысленно я обзываю того, кто будет нашими глазами. Кроме Грязнова я не могу найти никого другого более подходящего на выполнение этой задачи. А еще им очень нужен будет один наблюдатель для охраны. Вчетвером они должны будут изображать половину нашей заставы. И когда иранцы поймут, что их тут всего четверо, только бог и мы сможем им помочь выбраться живыми, прорвавшись на Кушак. Поэтому здание заставы и дизельная за ночь превращаются в долговременные огневые точки с кучей боеприпасов и вооружения, собранных внутри помещений.
Старшина не жалеет мин и растяжек вокруг здания и щедро окружает этими смертоносными игрушками окоп часового над заставой и прилегающей местностью. Почти все стрелки помогают. И застава копошится движением людей в темноте и в шнырянии по территории лучей фас-фонарей, как взбудораженный улей взбесившихся пчел. Если смотреть со стороны, то мы жутко испугались и укрепляем свою оборону, не глядя на время дня и не полагаясь на обычные средства и методы защиты заставы от внезапного нападения. Таким образом, мой приказ об отдыхе и отбое исполняется только в два часа ночи. И то не всеми. Повар Будько делает выпечку хлеба. Он тоже не останется и поедет с нами. Сухпая из деликатесных консервов с НЗ девятой заставы хватит с лихвой на месяц сидения в обороне. Только в пассивной обороне. Наш УР не выдержит и одной слаженной атаки профессионалов от войны. Одна надежда на дальность и удачу при прорыве утром на гору. Водители укрепляют днище кузова «Газ-66», для того чтобы я мог вести огонь из миномета, не покидая машины, с коротких остановок. Черныш таскает свои бинты, тюбики, вату, препараты, инструменты сразу в четыре места одновременно: в окоп часового, дизельку, на заставу и в четыре наших машины, которые пойдут в колонне по горной дороге