— Алло, орел! — позвал его Сангре. — Ты что, решил не доезжая выйти?
В ответ ни звука. Петр насторожился. Нет, он не опасался покушения, но когда твой провожатый неожиданно исчезает, выбрав такое уединенное место, на ум поневоле приходят не самые оптимистичные мысли.
Сангре отстегнул ремешок, удерживающий нож в ножнах, положил руку на его рукоять, прислушиваясь и ожидая нападения. По уму надо было немного постоять на месте, давая глазам привыкнуть ко мраку, но больше нескольких секунд ожидания его деятельная натура не выдержала и он осторожно двинулся вперед.
Неизвестный, поджидавший Петра, видел в кромешной тьме куда лучше, действуя безошибочно и почти беззвучно. Миг, второй — и Сангре ощутил, как его взяли в кольцо чьи-то сильные руки. Да вдобавок он, попытавшись отпрянуть и откинув голову назад, так приложился затылком о стену, что на пару секунд потерял сознание. А когда пришел в себя, сопротивляться было бесполезно, да и… не имело смысла, и он с жаром ответил на страстный поцелуй Римгайлы, припавшей к нему всем своим пышным телом…
Глава 17. К чему приводит излишний гуманизм
Утреннее пробуждение оказалось не из приятных — его попросту принялись бесцеремонно трясти. С трудом приоткрыв один глаз, Петр увидел нетерпеливо тормошившего его Улана.
— Ну и как альковные дела? — поинтересовался тот.
Сангре был не любителем хвастаться своими любовными победами. Однако в данном случае скрывать что-либо не имело смысла, и он уклончиво ответил:
— С муттер дьяконессой аллес зерр гут. Со мной тоже… ничего, пока ты не приперся, — проворчал он, но вновь погрузиться в дрему ему не позволили.
— Вставай, вставай. Нам давно у Кейстута надо быть, а ты валяешься тут, как котяра. Между прочим, не март месяц на дворе — январь, — Улан бесцеремонно принялся стягивать с друга одеяло, но увидев его плечи, остановился, покачал головой и сочувственно протянул: — М-да-а, ну и досталось тебе, дядя.
— А вдобавок еще и ты будить удумал, — огрызнулся Петр, натягивая одеяло обратно на себя. — Изыди, басурманин, а не то я как ляпший корефан Индры испепелю. А касаемо месяца, так у настоящего котяры всегда на календаре март, понял?
— Извини, но встать тебе придется, — чуточку виновато произнес Улан. — Надо. Яцко сказал, что… — он потер лоб. — Значит так. Если кратко и на нашем языке, то неявка одной из сторон засчитывается как признание собственной неправоты.
Он ловко сдернул с Сангре одеяло и присвистнул.
— Ух ты! Она тебя грызла что ли?
— Скорее клеймила, — хмуро проворчал Петр, усевшийся на постели и принявшийся осторожно ощупывать свое левое, особо сильно пострадавшее плечо. — И сам я как загнанная лошадь. Ты бы вышел, — посоветовал он, — а то мой ночной жокей вернется, нехорошо получится.
— Не вернется, — отмахнулся Улан. — Твоя наездница рано утром укатила восстанавливать свое святилище.
— Даже так?! — возрадовался Петр. — Это чудесно, — и он уважительно протянул. — Двужильная, не иначе.
— Скорее, трехжильная, — лукаво улыбнулся Улан, — поскольку к вечеру, как я слышал, она обещала вернуться. Как думаешь, зачем?
Петр помрачнел и, не ответив, осторожно потрогал свои ребра.
— Кажись, целы, — пришел он к оптимистичному выводу, — хотя с такими темпами все равно ненадолго. Нет, человек она хороший, просто замечательный, да и как женщина выше всяческих похвал, жаль азарта в ней через край, — и, мрачно покосившись на друга, пообещал: — Я в наших покоях баррикаду устрою. Ты полиглот у нас, давай срочно вспоминай Марсельезу.
— Тебе больше подойдет «Вы жертвою пали в борьбе роковой», — поправил Улан, ехидно хмыкнув: — Знаешь, я теперь безоговорочно доверяю твоим картам. Это ж надо, в глухом безлюдном лесу они безошибочно предсказали тебе скорое замужество.
Сангре негодующе крякнул. Последнее слово ему явно пришлось не по душе.
— Зато с наследством промахнулись, — проворчал он, поспешно уводя разговор.
— Как сказать, — возразил Улан. — Возможно, подразумевался трофей, а в гаданиях попросту нет такого слова, верно? — и поторопил друга: — Давай-давай, одевайся. Я тебе, конечно, сочувствую, но время не терпит.
— Сочувствует он, — хмыкнул Сангре. — Скажи уж честно: завидую.
— Чему?
— Моей полнокровной жизни, насыщенной приключениями, драйвом и… сексом! Все как положено настоящему оперу: вчера — бой на святилище, сегодня — сражение со святой, в смысле со жрицей, а завтра… — он поморщился, покосившись на израненные плечи, и философски заметил: — Впрочем, до завтра надо еще дожить. Кстати, а куда нам спешить? Раз Римгайла уехала, выходит, она как истец отказалась от претензий. Тогда и мне можно пару часиков поспать, — и он сладко потянулся.
— Кейстут ждет, — пояснил Улан. — Кстати, кажется, нам придется здесь задержаться.
— Зачем? — удивился Сангре. — Мы ж вроде бы намыливались в гости не в Литву, а к гарным львивским парубкам с Галичины.
— Понимаю, — кивнул Улан. — После таких отчаянных сражений в постели и у меня бы все из головы повылетало. Тогда ты начинай одеваться, а я по ходу дела тебе кое-что напомню, — предложил он. Петр потянулся за штанами, а его друг приступил к раскладу. — Во-первых, я и раньше говорил, что надо повнимательнее присмотреться к Гедимину и его наследникам. Между прочим, это твоя идея насчет Литвы как союзника Руси в борьбе с Ордой. Кстати, предложение весьма разумное и логичное.
— Иных не держим, — гордо заявил Сангре.
— Вот-вот. И главное, заменить этого союзника, по сути, некем. Европа отпадает. Она как в двадцать первом веке, так и сейчас, горазда на обещания, но скупа на реальную помощь. Ну а про тевтонов и говорить нечего. Стоит им узнать, что Руси плохо, как они запрыгают от радости.
— Ибо кто не скачет, тот москаль, — поучительно напомнил Сангре.
— Ну да, — согласился Улан. — Остается Литва.
— Но мы гостим у Кейстута, а не у…
— Гедимин скоро прибудет, — торопливо перебил Улан. — Не сегодня, конечно, и не завтра, но скоро. И нам к тому времени надо что-то придумать по захвату замка, о чем ты упомянул вчера в разговоре с Кейстутом. Я внимательно наблюдал, как он на тебя смотрел, когда ты про это говорил, так что будь уверен: он сам сегодня поднимет эту тему, и надо знать, что ему отвечать.
— Да я ему больше для отмазки сказал, чтоб пленных фрицев в живых оставить, — поморщился Петр.
— Здесь времена суровые, — напомнил Улан. — Почти как… в зоне. Ты извини за напоминание, но больно сравнение подходящее, — Сангре лениво отмахнулся и его друг продолжил: — Я к тому, что пустых слов не любят и к тем, кто умеет лишь языком трепать, отношение, мягко говоря, не очень уважительное. Поэтому делай вывод.
— Это я-то лишь языком?! — возмутился Петр. — Ты же видел мое израненное тело, сплошь в боевых рубцах и шрамах.
— Видел, — подтвердил Улан. — Правда, глубоких ран не заметил, но общее зрелище действительно впечатляет. Сразу видно: бои велись нешуточные и Купидон может тобою гордиться. Теперь тебе осталось доказать, что ты и у Марса с Ареем тоже ходишь в любимых учениках.
— А как же МВД? — ехидно осведомился Сангре. — Помнится, не так давно кто-то убеждал меня, что работать надо исключительно по специальности.
— А я предлагаю рассматривать взятие замка как обычную операцию по проникновению на бандитскую малину, благо поведение тевтонов ничем от уголовного не отличается.
— Думаешь, реально это самое проникновение? — мрачно осведомился Петр.
Улан уклончиво пожал плечами. Сангре затянул пояс, одернул на себе рубаху и поинтересовался:
— Ну и чего стоим? То торопил, на прием в рейхсканцелярию опаздываем, Великий Хурал уже собрался, срываем заседание Политбюро, а то…
— Не чего, а кого, — поправил Улан. — Зайти за нами должны. А самостоятельно мы из этих лабиринтов не выйдем.
Но тут в покои вошел Яцко, опасливо поглядывавший на Петра.
— Этот, что ли, за провожатого? — хмуро осведомился Сангре.
— Он, — кивнул Улан.
Петр хотел сказать парню пару ласковых по поводу его вчерашнего необъяснимого исчезновения, а ведь мог бы предупредить, поц драный, но увидев виноватое выражение его лица, смягчился и буркнул:
— Ладно, веди, белорусский Сусанин.
На четвертом или пятом повороте Петр понял, что Улан был прав. Нет, может и удалось бы им выйти самостоятельно, но попетлять бы пришлось — будь здоров. Пару раз они выныривали из каких-то узких проходов на галерею, кольцом охватывающую внутренний двор, но, не пройдя по ней и десяти метров, вновь сворачивали, послушно ныряя вслед за своим проводником в очередной коридор.
Кейстута они застали сидящим на своем кресле-троне. Сын великого кунигаса внимательно слушал всклокоченного и красного от гнева Сударга, что-то старательно ему доказывавшего. Завидев иноземцев, Сударг покраснел еще сильнее, став чуть ли не багровым от злости и повысив голос почти до крика. Чуть позади пожилого воина стояло двое молодых. Странно, но лица обоих были знакомы Сангре. Откуда?
Спустя минуту ему удалось это припомнить. Именно они вчера точно также стояли подле Сударга, угрожающе положив руки на мечи. Ну да, точно. Только на поляне святилища оба были в шапках, иначе Петр нипочем бы не забыл одного из них, альбиноса, своим необычным седым цветом волос весьма напоминавший эльфа. У второго, совсем юного курносого мальчишки, волосы были цвета спелой соломы, правда, весьма непослушные. Они и вчера украдкой кое-где выглядывали из-под шапки, а уж ныне вихры и вовсе торчали во все стороны.
Ожидая, пока закончится разговор, Петр принялся оглядываться по сторонам. Сегодня в небольшой зале было куда светлее, и он успел разглядеть и медвежью шкуру, небрежно наброшенную на само сиденье, и витиеватую резьбу на высоком подголовнике (орнамент в центральной части явно напоминал трезубец), и изображения на свисающих со стен гобеленах. Были они, судя по одежде людей и крестам в их руках, явно не из жизни Литвы. «Трофейные, наверно», — подумалось ему.