— Да помню я, помню про твое переходное звено, — раздраженно перебил Улан и устало вздохнул. — Все равно зря ты затеял его спасение, гуманист фигов.
— Как ты меня окрестил?! — оскорбился Петр. — Ну ничего себе! Ты бы меня еще толерантным обозвал! Что я тебе, европеец занюханный?! Да я…
— Стоп! — осадил его Улан. — О твоих многочисленных достоинствах мы поговорим попозже, а пока давай о более насущных делах. Например, с чего начнем подготовку к взятию замка?
Сангре почесал в затылке. В голове как назло царила пустота. Он озадаченно посмотрел на друга, терпеливо ожидавшего ответа, затем с тоской на постель.
— Как я понимаю, за поспать и речи быть не может, — мрачно поинтересовался он.
— Правильно понимаешь, — подтвердил Улан. — В следующей жизни выспишься.
— Старый обманщик, — проворчал Петр. — Между прочим, за выспаться ты мне еще в прошлой жизни обещал, буддист хренов.
— Не отвлекайся, — хладнокровным тоном посоветовал Улан. — Сейчас мне от тебя требуется свежая и оригинальная идея, то бишь с изюминкой. Насколько я помню, обязанность выдавать их на гора лежит на тебе, — и он вопросительно уставился на друга.
— Ну-у, — замялся Сангре. — Вообще-то есть кое-что, но силуэт, силуэт, не больше.
Улан понимающе кивнул, по опыту зная: коль упомянуто слово «силуэт», значит перед Петром пока витает сплошной туман с высовывающимися из него кончиками нитей и он сам толком не знает, за какую из них ухватиться, чтобы потянуть.
Сангре, опустив голову, прошелся по комнате из угла в угол — на ходу ему лучше думалось. А подумать было над чем, ибо в кои веки его воображение напрочь отказывалось работать. Почему — трудно сказать, но скорее всего, из-за новизны задачи, ибо он понятия не имел, как брать замок. Не доводилось ранее. Разве что представить его в виде огромного бандитского гнезда — эдакого кубла, вроде штаб-квартиры Сеньки Лысого, устроенной им для своей банды на заброшенном металлургическом заводе.
«А что, для затравки вполне, — оживился он. — Во всяком случае общего хоть отбавляй: и бандиты с паханом имеются там и тут, да и ограждение тоже (неважно что забор и стены разной высоты), и территория такая же огромная, и обкурившийся враг не намерен сдаваться. Огнестрел меняем на стрелы — даже тут созвучно — авто на лошадей, и выстраивается почти целиковый аналог. Та-ак, с чего мы тогда начали разработку операции по их захвату?»
Его воспоминания прервал появившийся Яцко, сообщивший, что раненный пленник недавно вновь пришел в себя и сейчас пребывает в неком беспокойстве: мечется по постели, то и дело тычет себе пальцем в грудь и, указывая на свой нательный крест, старательно что-то лопочет.
— Он что, бредит? — нахмурился Петр.
— Не похоже, — мотнул головой Яцко. — К тому ж ему вечером зелье особое дали, кое и мертвого из могилы поднимет. А опосля того, как его поутру вдругорядь зельем попотчевали, он и вовсе взбодрился…
— А лопочет-то чего?
Толмач философски пожал плечами.
— Повидаться с тобой жаждет, господин. А зачем… Можа, важное что поведать желает али попросить чего.
— А ты не ошибся — точно со мной повидаться-то? — осведомился Сангре, чуточку досадуя — творческий процесс только-только пошел и обрывать его не хотелось бы.
— Так на полянке святилища ты один голышом по пояс был, — пояснил Яцко. — Ну и с крестом тоже боле никого, окромя его дружков.
Друзья переглянулись.
— Вот и ответ на вопрос, с чего начинать, — сказал Петр, смирившись с неизбежностью. — Кровь из носу, но надо выжать из пленных план самого замка и хотя бы примерное количество его защитников. А для ускорения дела давай разведем их. В смысле ты как мастер шпрехать на немецком выведешь Вальтера в другую комнату, а я займусь допросом беспокойного испанца.
Глава 18. Пленники и помилованные
Кейстут сдержал свое слово в отношении раненого. Уход за ним был обеспечен самый что ни на есть наилучший. Правда, разместили обоих пленных в полуподвальной комнате, не имеющей ни одного окна, зато лекаря раненому предоставили не абы какого, а княжеского, то есть наилучшего. Не зря же раненый при наличии дырки возле сердца успел прийти в себя. Все остальное тоже было на уровне — стоящая в углу жаровня с углями давала достаточно тепла, а постель, где лежал крестоносец, мало чем отличалась от постелей друзей.
Завидев Сангре, рыцарь радостно завопил: «Христо! Христо!», тыча пальцем на грудь Петра, и жестами попросил показать крест. Умиленно заулыбавшись, он принялся что-то пояснять. Увы, но по-первости Петр мало что понимал. Оказалось, испанский язык средневековья изрядно отличается от того, которому некогда учил своего внука дед. Зато Петр так и не услышал от пленного своей собственной фамилии, чего он всерьез опасался. Вскоре выяснилось, что плененного крестоносца звать Бонифацием Фелипе де Рохас-и-Марино. Настроение у Петра мгновенно поднялось — подумаешь, сердце кольнуло. Совпадение, пустяк.
Правда, беспокойство отступило ненадолго. Внезапно припомнилось, что Сангре — не более чем псевдоним. Как рассказывал дед, его отец, ярый анархист или троцкист, поди пойми толком, еще до рождения сына отказался от прежней родовой фамилии, взяв себе новую, звучную, дабы всем сразу было понятно, что он готов драться с гидрой мировой буржуазии до последней капли крови. Из рассказов матери дед слыхал кое-что об отцовских предках, а вот подлинной их фамилии она ему назвать не успела, погибнув от фашистской бомбежки.
Оставалось выкинуть из головы назойливые вопросы, не имеющие покамест ответов, и старательно вслушиваться в произносимое рыцарем на языке, столь непохожем на речь деда. Однако по ходу беседы Петр мало-помалу стал привыкать к чудовищным искажениям слов, к непривычным оборотам и спустя несколько минут сумел с первого раза, не переспрашивая, уловить суть просьбы рыцаря.
Оказалось, Яцко почти угадал. Почти, поскольку важной она представлялась исключительно самому крестоносцу. Петр же, выслушав его, лишь разочарованно присвистнул. Было с чего. Испанец попросту возжелал послать «со своего смертного одра» письмо своей двоюродной сестре Изабелле, передав в нем прощальный поклон и свое благословение.
— Чуть оклемаешься, получишь перо с бумагой и сам обо всем напишешь, — великодушно разрешил Петр, пояснив: — Я не могу, поскольку свято соблюдаю старинные рыцарские обычаи и грамоте не обучен. Хотя не думаю, что стоит пугать ее своим смертным одром. К тому времени, пока твоя весточка пролетит через всю Европу, добравшись до Арагона, ты будешь бегать и прыгать как молодой козел. Во всяком случае, так сказал лекарь, а я ему верю.
Пленник продолжал вопросительно смотреть на Сангре. Спохватившись, тот, изрядно сократив текст, произнес свой прогноз по-испански. Но каково же было его удивление, когда он услышал от рыцаря, что весточку, оказывается, надлежит посылать не в Арагон, солнечную Кастилию или знойную Андалусию, а гораздо ближе, к южным соседям Литвы. Петр на всякий случай переспросил крестоносца, но тот уверенно повторил, старательно выговаривая:
— Владимир-Волынский.
— Галицко-Волынское княжество? — еще раз переспросил Сангре, и снова получил утвердительный ответ.
Он озадаченно уставился на Бонифация, прикидывая, каким ветром занесло туда испанскую донью. На ум ничего путного не пришло, и он потребовал разъяснений. Рыцарь поначалу колебался, но Петр пригрозил, что в противном случае и сам ничего никуда не пошлет, и ему не позволит, и крестоносцу пришлось открыть свою тайну.
Оказывается ранее, до поступления в Тевтонский орден, он состоял в ином, у тамплиеров, вступив в него шестнадцатилетним юнцом. Увы, спустя всего спустя год на них начались гонения, и почти всех, кто в него входил, арестовали. Первые годы пребывание в тюрьме было относительно сносным: и кормили неплохо, и родственникам навещать позволяли, и о пытках речи быть не могло, не принято это в Арагоне. Но затем с прибытием из Италии папских инквизиторов все ужесточилось, всех заковали в цепи, а кое-кого, в том числе и его кузена Эксемена де Ленду, магистра тамплиеров в провинции Арагон, подвергли жестоким пыткам, от которых тот скончался.
— Выходит, и ты ни за что срок мотал, бедолага, — умилился Сангре, мгновенно проникаясь к простодушному крестоносцу еще большей симпатией.
Концовка рассказа у Бонифация была оптимистичной. Как он заявил, ему трижды повезло. Во-первых, нет худа без добра — еще во время обороны замка Валенсия, где он стоял на стенах вместе с Эксеменом, тот посвятил юного оруженосца в рыцари. Во-вторых, в тюрьме за него самого инквизиторы приняться не успели, ибо спустя несколько месяцев после смерти кузена римский апостолик[28] решил, что судьбу оставшихся в живых должны решать поместные соборы. Осенью 1312 года всех тамплиеров привезли в Таррагон, подвергли строгому допросу, а затем объявили приговор: несмотря на все заблуждения, преступления и клеветы, возведенные на подсудимых, они объявлялись вне всякого подозрения и нападать на их честное имя запрещалось. Более того, было даже постановлено, чтобы они получали содержание, соответствующее доходам с их конфискованных земель.
Ну а спустя пару лет ему повезло в третий раз. Муж кузины Изабеллы обладал обширными связями и хотя сам уже скончался, но его влиятельные друзья не забыли несчастную вдову, вовремя сообщив, что ее двоюродному брату вновь грозит опасность со стороны папской инквизиции. Причем на сей раз его собирались обвинить, что он вторично впал в ересь, а для еретиков-рецидивистов была только одна кара — костёр. Пришлось менять место жительства. Сама Изабелла оказалась настолько добра, что взялась сопровождать его в этом путешествии, поскольку…
Тут пленный стыдливо замялся и смущенно выдавил:
— Не имею склонности к иным языкам. Мне и божественная латынь в детстве давалась с превеликим трудом.
— Мне она вообще отдаться не захотела, — утешил его Петр, ободрив: — Не переживай, Боня. Это свойство всех великих воинов и полководцев. Ганнибал хоть и поставил римлян под Каннами в неприличную позу, а на их языке знал немногим больше, чем я на китайском.