— А вот и сестра милосердия, — облегченно заулыбавшись, представил ее Сангре. — Прошу любить и жаловать: Заряница свет Щавелевна.
— Кто?! — удивился Улан.
— Щавелевна, — невозмутимо повторил Петр и… заторопился уходить, пояснив, что лучше им потолковать обо всем как следует попозже, после очередного медицинского обследования. И он, заговорщически приложив палец к губам, торопливо удалился.
Обследование заключалось в стандартной процедуре смены повязок, но говор у сестры милосердия оказался каким-то неправильным.
— Шибко болит али как? Тута не дергает, не можжит? А здеся? А ежели надавлю, чуется?
Порою же она и вовсе употребляла столь архаичные выражения, что Улан понимал их с трудом.
Кстати, бинтов у девушки не было. Так, тряпочки. Правда чистые, пусть и не белые. Таблетки у нее тоже отсутствовали. Во всяком случае, Улана ими попотчевать она не сподобилась. Да и к элементарным требованием гигиены, судя по посуде для отваров — глиняным закопченным горшкам — она относилась спустя рукава.
Сами настои, коими она принялась потчевать раненого, оказались не очень-то приятными на вкус — горьковатыми, неприятно пахнущими, но Улан не перечил и послушно их выпил. Зато еда, которой его накормили, оказалась весьма и весьма. Томимый лютым голодом, он с огромным аппетитом слопал и пару ломтей душистого теплого хлеба, не иначе как свежего завоза, выхлебал чашку наваристого бульона и просительно уставился на девушку.
— Будя, — проворчала она. — По первости много нельзя — брюхо вспучит.
Настаивать на добавке больной не стал — медицине виднее. Поблагодарил и все. Но его глаза смотрели на нее столь выразительно, что она сама сжалилась, отломила кусок от краюхи хлеба и сунула ему.
— На-ка, пощипывай помалу, ежели невтерпеж станет, — и, стоя подле двери, неожиданно осведомилась. — А ты и вправду не татарин?
Улан опешил. То Петр, теперь деваха. С чего это у них всех такой бзик? Но ответил вежливо:
— Я — калмык.
Лицо девушки как-то просветлело, она улыбнулась и почти весело заявила:
— Ладноть, вечером, так и быть, поболе ушицы налью.
«А если б я татарином был, не налила?» — не понял Улан, но уточнять не стал. Подумать о прочих странностях у него тоже не вышло — быстро сморило, и проснулся он только заслышав скрип открывшейся двери. Улан открыл глаза и увидел на пороге Петра.
Только теперь Улан обратил внимание на то, что выглядела не совсем обычно не только одежда его друга, но и он сам. Во всяком случае Улан никогда еще не видел Петра столь серьезным, озабоченным и… слегка смущенным. Даже обычной ироничной усмешки на губах не наблюдалось. С чего бы?
Имелись настораживающие нюансы и в их разговоре. Нет, поначалу все было в порядке — Сангре вновь засыпал Улана вопросами о самочувствии, но едва их запас кончился, как он замялся и, после паузы, явно не зная, что сказать, поинтересовался:
— Как тебе мой прикид? — и он, гордо подбоченившись, одернул на себе потрепанную безрукавку.
— Круто, — оценил Улан. — Судя по всему, раритет.
— Точно, — весело заулыбался Петр. — Лапсердак «а-ля Глеб Жеглов». Отстоял длиннющую очередь на распродаже вещдоков на Петровке, но не жалею. На спине след от топора самого Горбатого. А если относительно серьезно, то я тут по совместительству в один клуб любителей кузнечного дела устроился. «Куй с нами» называется. Вот и урвал по блату. Штаны тоже достались круче некуда, одни в Одессе. Последний писк моды: галифе наизнанку. Размерчик, правда, слегка подгулял, но зато можно не переодеваясь подрабатывать пугалом на огороде.
Улан кивнул и поинтересовался:
— А мы вообще где находимся?
Сангре мгновенно стушевался, явно придя в затруднение от, казалось бы, вполне безобидного вопроса, почесал в затылке, и, неопределенно покрутив пальцами в воздухе, выдавил неуверенно:
— Ну, скажем, в деревне Липневке, в колхозе «Лесная глухомань».
Загадочный ответ друга удивил. Ладно, название. С ним понятно — капитан Блад в очередной раз изгаляется. Но Улан за несколько месяцев проживания в этих краях вообще ничего не слыхал ни о каком колхозе. Или Петр имел в виду что-то другое? Об этом он и спросил, заодно уточнив, как они сюда попали.
— Да обычным макаром, — отмахнулся Петр. — Девица, что отсюда сейчас вышла, неподалеку от нас охотничьи ловушки проверяла, вот и… Вначале испугалась, убежала куда-то. Я уж подумал все, труба нам с тобой. А она, оказывается, в деревню за помощью ломанулась — брата приволокла и прочих мужиков. Поначалу, правда, они нас за московских раз… — он осекся и махнул рукой. — Словом, неважно. Позже разобрались и к себе в деревню доставили. Но тут вот какая петрушка получилась… — протянул он, но продолжать не стал и вновь умолк, сосредоточенно разминая в руке хлебную крошку, прихваченную со стола.
— А почему меня в райцентр не отправили? — воспользовавшись паузой, поинтересовался Улан. — Я, конечно, не привереда, но медицина здесь поставлена как-то… допотопно, не находишь?
— Болит? Где? — встревожился Петр.
Улан неопределенно поморщился. Раны действительно болели, но терпимо. Да и боль была эдакая тупая, щадящая. Словом, все в порядке, но… Он вспомнил подозрительного вида повязки, сомнительные настои, хранящиеся в закопченных горшках, и… повторил вопрос насчет райцентра, заодно осведомившись, знает ли о том, что с ними произошло, его дядька.
— Да погоди ты с дядькой, — поморщился Сангре. — Лучше скажи, тебя здесь ничего не смущает? Ну, мебель, сама изба, земляной пол, одежда местного народца, мои лохмотья, в конце концов?
Улан молча кивнул. К сказанному другом он мог бы добавить кучу вещей, отнесенных им самим к странностям, но не посчитал нужным, поэтому отделался одним словом:
— Многое, — и поторопил Петра. — Давай, не тяни. Чувствую же, что какая-то гадость у тебя на языке.
— Гадость, — скупо подтвердил Сангре. — И немалая. Вообще-то мне бы попозже тебе ее выложить, когда ты совсем оклемаешься, но ты ж народу вопросы неправильные начнёшь задавать, и хуже того, сам отвечать неправильно станешь, — и самокритично добавил: — Как я поначалу. Потому и придется просвещать тебя прямо сейчас. Если кратко, то расклад у нас получается хреновый. Судя по всему, мы нарвались своими задницами на клизмы радикальных неприятностей!
— И в какое дерьмо мы с тобой угодили на сей раз? — спросил Улан.
— Увы, старина, — непривычно грустно откликнулся его друг. — За сравнение с тем, что с нами приключилось, дерьмо — это повидло, и влетели мы по самое не балуй. Но вначале, в качестве прелюдии: все, что я тебе сообщу, никакой не розыгрыш, как бы тебе ни хотелось считать иначе. И крыша у меня не поехала. Да и ты и сам небось чуешь, что я серьезен, как никогда. А теперь молчи и слушай. — он помедлил и, набрав в грудь побольше воздуха, словно собрался нырять, выпалил: — Думаешь, я почему тебя ни разу татарином не назвал?…
Уже после третьей фразы Петра Улан, невзирая на слабость, чуть не засмеялся. Да и как иначе? Ну какой здравомыслящий человек поверит, что он попал в прошлое. Причем не на год-два, от этого бы и Улан не отказался — глядишь, подправили бы кое-что в своей жизни — а почти на семьсот лет назад. Некоторое время он сочувственно смотрел на друга, но, наконец, не выдержав, перебил его:
— Ты в своем уме?
— Я и сам поначалу подумал, что того или разыграть меня кто-то пытается, — честно признался Сангре. — Но глазам-то своим еще не разучился верить. Смотри, что получается, — и он стал загибать пальцы, приводя неотразимые доводы.
Получалось и впрямь не ахти. Во-первых все местные жители, включая детей и стариков, говорили на древнерусском. Во-вторых, сам розыгрыш получался слишком накладным — построить средневековую деревню — удовольствие не из дешевых, и потом, когда бы кто успел это сделать.
— А видел бы ты, какими глазами они на содержимое наших рюкзаков смотрели. Ну разве хлеб проигнорировали — они свой пекут, а касаемо перца, сахара, конфет… Даже этикетками не побрезговали. Только чай цейлонский не очень восприняли. Мол, у них смородиновый лист душистее.
— А про карабин что говорили? И про часы с биноклем?
— Дабы не смущать народ обилием иноземных вещей, я часики закопал.
— А не испортятся?
— Спохватился, — хмыкнул Петр. — Уже, причем в первый же вечер. Точнее, обнаружил я их поломку вечером, а сломались они, скорее всего, в момент нашего загадочного перемещения во времени. Они ж электронные, вот и не выдержали. А карабин с прицелом и биноклем я припрятал здесь, наверху, под стрехой. Место сухое, не заржавеет. Туда же и патроны сунул. Да, — спохватился он. — Я там в твоем рюкзаке еще сотню каких-то здоровенных надыбал, и к карабину они никаким боком.
— Дядька для своих ружей попросил захватить, — равнодушно пояснил Улан.
Петр кивнул, встал, прошелся по избе, пнул носком берца ножку стола, похлопал по стене и, опершись о печку, с грустью констатировал:
— Как видишь натуральное, не из папье-маше. Мы, кстати, неплохо устроились, отдельную избу заполучили. У них в Липневке голодовка была пополам с мором, выкосило многих, часть изб опустела. Вообще-то они прошлой зимой их на дрова пустили, а эту, на наше счастье, разобрать не успели, — он невесело усмехнулся. — Староста деревенский расщедрился. Между прочим, название самой деревни производное от его имени. Его Липнем зовут, ну и деревню по его имени окрестили. Он тут навроде местного пахана или смотрящего — называй как хочешь.
Сангре тяжело вздохнул и настороженно уставился на друга, чей рассеянный взгляд блуждал по простенку между двух окон, затянутых бычьим пузырем.
— Ты о чем призадумался? — осведомился Петр. — Ищешь альтернативное объяснение всему этому? — и он широким жестом обвел печь, стол, вторую лавку у противоположной стены и прочую скудную обстановку. Улан молча кивнул. — Бесполезно. Я и сам его пытался найти, но… — Он тяжело уселся на лавку, зло шарахнул по столу кулаком и досадливо поморщился, потирая его. — Кстати, подходящее под твое описание болото я поблизости отыскал. И островок на нем имеется. Именно на нем, кстати, и отсиживался всегда при налете врагов местный народец. Но красная ряска на болоте никогда не появлялась, да и называется само болото не Красным, а Лосиным мхом. Про загадочный туман люди тоже никогда не слышали. Вывод, как ты понимаешь, напрашивается однозначный — все это произойдет позже, в Великую Отечественную. Но зато мы успешно расследовали дело об исчезновениях людей, — он невесело улыбнулся.