Боже, какое занудство! А несчастному Володе придется слушать эти речи не семь, как Жене, а восемь лет. Потому что с будущего года срок обучения в гимназиях увеличивают. Может, отдать его в частную? Говорят, там и преподаватели сильней, и администрация посолидней. Только вот в правах пока что частные гимназии уступают государственным. Но за четыре года – Володе всего-то шесть – все может измениться.
– Трудясь же, не поддавайтесь самомнению, и Господь благословит труды ваши плодотворными успехами. Еще раз приветствую вас, радуюсь вашею радостью и напутствую вас самыми искренними пожеланиями.
Собравшиеся очень искренне, потому что директор способен был говорить часами, а сегодня ограничился десятью минутами, зааплодировали. От имени выпускников выступил лучший из них – Евгений Тарусов. Сперва сердечно поблагодарил преподавателей, наставников и инспекторов, а затем предложил почтить память Кости Гневышева. Все встали.
После вручения аттестатов преподаватели и выпускники, встав у портрета Императора, трижды спели гимн, а затем, рассевшись полукругом, сфотографировались на память.
Князь Тарусов с умилением разглядывал аттестат сына: – Сынок-то меня обскакал! Одни пятерки!
– У тебя что, двойки были? – удивился Володя.
– Нет, конечно! Я тоже с золотой медалью закончил. Но вот по географии схлопотал четверку. Забыл… Как его… Пролив между нами и японцами…
– Лаперуза! – напомнил Володя.
– Ты-то откуда знаешь?
– А я уже все Женькины учебники прочел.
Сашенька с Диди переглянулись – Володя радовал знаниями в гуманитарных науках. Но категорически отказывался учиться писать и считать.
– Отстаньте, я еще маленький, – говорил он, когда у него пытались отнять роман и усадить за прописи или таблицу умножения.
Счастливые выпускники отправились в ресторан, а семейство Тарусовых – на Острова. Их камердинер Тертий выехал туда ранним утром, и к приезду хозяев самовар уже пыхтел, закуски были красиво разложены, а шампанское – как без него в такой день? – успело охладиться в Невке.
– За будущее светило отечественной юриспруденции князя Евгения Тарусова! – провозгласил тост Дмитрий Данилович.
– Можно попробовать? – спросил у матери Володя, кивая на бокал с пузырьками.
– Тебе не понравится. Оно не сладкое, – объяснила отказ Сашенька.
– Зачем тогда ты его пьешь?
– Для веселья…
– Я, может, тоже повеселиться хочу.
– Кто тебе мешает? Залезь на дерево.
– Только после тебя, – обиделся Володя и углубился в книгу.
– Завтра мы с детьми поедем в Лигово, – сообщила мужу Сашенька, когда он, закончив с шампанским, опрокинул рюмочку коньячку.
Дмитрий Данилович удивления не выказал (княгиня боялась, что сразу догадается, зачем туда собралась), но заданный им вопрос ее встревожил:
– На поиск дачи?
– Какой дачи?
– Обыкновенной. Испытания уже закончены. Детям нужен свежий ветер… Ну, то есть свежий воздух.
– Мы же едем за границу!
Это была многолетняя мечта: Австро-Венгрия, Саксония, Франция, Сардиния и далее – через Рим в Неаполь. Но всегда мешало отсутствие денег. Ведь в самом начале совместной жизни супруги постановили: Сашенькино приданое не трогать, жить исключительно на заработанное. Однако долгое время зарабатывать много не получалось, и поездку за границу Тарусовы позволить себе не могли. И только когда Дмитрий Данилович поступил в адвокатуру, сделал себе имя и обзавелся клиентурой, мечта превратилась в реальность. Диди клятвенно пообещал, что этим летом они покатят за границу. Сашенька всю зиму восстанавливала забытые за ненадобностью немецкий и французский, вдобавок итальянский выучить умудрилась. Прочла десятки путеводителей, расписала по дням маршрут, наметила гостиницы. Оставалось лишь взять билеты на поезд.
Какая дача? О чем Диди говорит?
– Дорогая! Понимаешь…
О боже! С этим зачином мужчины обычно сообщают ужасные гадости: что проигрались или полюбили другую. Или и то, и другое сразу. И почему-то в этот момент они ждут от жен понимания.
– Нет! И понимать не желаю! Мы едем. Точка. – Твердо сказала Александра Ильинична. – Ты обещал.
– Обещал, – повторил за матерью Володя.
– Обещал, обещал, – поддержала мать с братиком Таня.
– Увы, обстоятельства изменились. Нечаевское дело. Слушания начнутся в июле. Спасов уговорил меня взяться за защиту одного из обвиняемых.
– Ты будешь защищать убийцу? – уточнила Таня.
– Нет, его товарища, – сообщил Дмитрий Данилович.
«Нечаевское дело» стало первым политическим процессом, слушавшимся гласно. Подсудимые – члены революционного кружка «Народная расправа» – симпатий у публики не вызвали. Совершенное ими по приказу руководителя кружка Сергея Нечаева убийство студента Ивана Иванова, заподозренного в измене[58], возмутило тогдашнее общество. Возмущение вызвали и речи адвокатов, в которых, порицая совершенные их подзащитными преступления, защитники не порицали революционные воззрения.
По делу обвинялось 87 человек. Четверо из них – непосредственные участники убийства – были приговорены к каторжным работам. Остальные были оправданы или приговорены к более мягким видам наказания, некоторых даже освободили в зале суда.
Сам Нечаев во время процесса 1871 года скрывался за границей. Швейцарские власти выдали его Российской Империи только через год. Он был приговорен к 20 годам каторжных работ, но ввиду особой опасности его заключили в Петропавловскую крепость, где он и умер в 1882 году.
– Диди, ты, конечно, вправе защищать кого хочешь, хоть Иуду Искариота на Страшном Суде, но не этим летом, – заявила Сашенька.
– Для меня участие в нечаевском деле чрезвычайно важно. Это редчайшая возможность высказать на публике мои взгляды, быть услышанным, в том числе и властями.
– Что ты там хочешь высказать? Что нельзя людей убивать? Это и без тебя понятно.
– Я хочу высказать банальную, но крайне важную мысль: прогресс невозможен без вольнодумия, а вольнодумие ведет к переменам. Крымская война всем показала, что России нужен прогресс. Потому что французы с англичанами победили нас своими железными дорогами и бронированными кораблями. Но нельзя изобрести паровоз, если молишься на телегу. Именно поэтому после войны гимназическое обучение стало обязательным для привилегированного сословия и вполне доступным для остальных. Именно ради будущего прогресса каждый год растет число студентов, институтов и университетов. Власть, наконец-то, поняла, что без образованных и мыслящих людей Россия попросту обречена превратиться в колонию. Но такие люди не могут мыслить только в заданном направлении, лишь над физической формулой или химической реакцией. Если уж ученый ум способен преобразовывать и даже подчинять Природу, в его силах и избавить общество от несправедливостей, неравенства, бесправия и нищеты. Но власть слышать умных думающих людей не желает. И борется с вольнодумством проверенными методами: запретами, ссылками, чуть ли не розгами. В ответ сперва прозвучал выстрел Каракозова[59]. Теперь вот второй звоночек – «нечаевцы». Конечно же, их следует наказать. Но не за политическую деятельность, а за уголовное преступление. И пока не прозвенел третий звонок, властям надо перейти от репрессий к диалогу. Разве в Англии или Америке эти молодые люди стали бы послушными игрушками в руках сумасшедшего? Разве пошли бы убивать товарища, вина которого только в том, что он осмелился возразить Нечаеву? Нет, конечно! Зачем молодым англичанам создавать подпольную революционную организацию, если можно вступить в одну из партий, участвовать в выборах и даже руководить страной? Нам тоже нужны партии и парламент. Только вообразите, какая начнется жизнь, если Россия будет управляться не капризами одного человека, а силой ума многих?
– Диди, умоляю, тише. К тебе уже прислушиваются…
– Пусть не прислушиваются! Пусть внимают!
– Ты серьезно считаешь, что Император, прочтя твою речь, опомнится и дарует конституцию? Добровольно превратится в декорацию, в королеву Викторию?
– Лучше быть королевой Викторией, чем Людовиком Шестнадцатым. Это я и хочу ему объяснить. Александру Николаевичу Романову почему-то кажется, что, если смутьянов отправить в Сибирь, проблемы рассосутся сами собой, как они рассасывались после Разина и Пугачева. Увы, времена нынче иные. Целью тех бунтов была смена царя. Злого на доброго, плохого – на хорошего, чужого – на своего. Сейчас задача другая – жажда свободы и равенства. И если по-прежнему отправлять вольнодумцев в Сибирь, Каракозовы будут стрелять, пока не добьются своего.
– Ну, допустим, убьют они царя. Что изменится? Вместо Александра Второго будет царствовать Третий…
– А стрелять будут не только в царя. В министров, чиновников, прокуроров, полицейских. И в итоге все, кто должен власть охранять, попрячутся. И тогда придут варвары. Они всегда приходят, когда гибнут империи.
– Какие варвары, что ты несешь?
– Их пруд пруди вдоль наших границ – японцы, китайцы…
– Ты – пьян!
– Да! Но я прав!
– Если ты прав, надо ехать за границу навсегда, – произнесла Сашенька.
– А что я там буду делать? Нет, я русский человек. Здесь родился, здесь и умру. Езжайте туда без меня.
7 июня 1871 года, понедельник
Сашенька планировала отправиться к дентисту со всеми детьми, но Евгений утром был не в состоянии перемещаться – вчера из ресторана он вернулся сильно пьяным, наверх его тащил на себе швейцар. В постель юношу уложили с трудом – он пытался петь и требовал от отца «еще ликерчику», приняв его за официанта. Ночью выпускнику стало плохо, и Тертий до утра бегал к нему с тазиками.
– Простите, – повинился Евгений, с трудом приподнявшись на подушки. – Я не хотел пить, это Невельский виноват.
– Может, рюмочкой его подлечить? – тихо предложил жене Дмитрий Данилович, тоже мучившийся головной болью после вчерашнего.