– Ну и гадость, – сказал он, залив ее водой из рукомойника. – Ты чего сидишь? Раздевайся, время за полночь.
Я расстелила постель и подошла к керосиновой лампе, чтобы ее потушить.
– Не надо, – остановил он меня. – В темноте – то с женой. А с тобой хочу, чтоб наглядно, чтоб со всеми подробностями. Сорочку тоже сымай.
Он тоже скинул одежду и набросился на меня с жадностью голодного зверя. Мне было больно. Но мои крики и стоны лишь сильнее его распаляли.
– Иди, смой кровь, – велел Пятибрюхов, когда, наконец, с меня слез.
На даче даже полотенца не было. Пришлось платком вытираться. Батистовым, с моими инициалами, который чудом у меня сохранился со счастливых времен. В газетах писали, что полиция его нашла.
Я думала, что все уже закончилось. Но то было прелюдией. Пятибрюхов будто всю жизнь копил силы, чтобы в ту ночь насиловать меня и насиловать. Я пыталась возражать, сопротивляться. И за это он меня избил.
– Думала, за сто пятьдесят рублей ножки всего лишь разик раздвинешь?
Он бил меня кулаками в живот, по спине, по ногам. Я испугалась, что вообще убьет, и прекратила сопротивляться. И до самого утра исполняла все его ужасные желания.
Одевшись, Степан Порфирьевич дыхнул мне в лицо:
– Сигара-то выветрилась? Не дай бог супруга учует. Нюх у ней, как у гончей суки.
Его дыхание было столь зловонным, что я не сумела разобрать, пахнет табаком или нет. Однако подтвердила:
– Выветрилась!
– А шипучка?
Так он шампанское называл.
– Тоже.
– Ну что, моя Капочка, притомилась? То-то! Будешь теперь до конца дней своих силушку мою вспоминать. Никто тебя так больше не приголубит. Ну а теперь рассчитаемся. Пятьдесят рябчиков я выдал авансу. Значится, с меня сто. Раз, два… Вот держи десять червонцев. Видишь, на этом кто-то будто нарочно сердечко чернилами нарисовал. Будто знал, что сим червонцем за любовь заплатят. Да, кстати, ежели захочешь повторить эту ночку, противиться не буду. Но сто пятьдесят, сама понимаешь, уже на кон не положу. Десятки теперь будет достаточно. Так что ты подумай. А ключ от домика оставь под ковриком, что перед дверью. А за мной дверь на щеколду запри. А то, не дай бог, твоей красотой кто еще воспользуется, но ужо за бесплатно.
Я закрыла за ним дверь и рухнула на кровать без сил. Думала, полежу пять минут и в город поеду. Но, обессиленная, провалилась в глубокий сон. Разбудил меня Костик. В окно увидал, что лежу в кровати, и принялся тарабанить в дверь. Я ему открыла.
– Ты что, спятила? – накинулся он на меня. – Утром к нам заявилась Леночка, сообщила, что ты у нее не ночевала. Мать сдуру решила, что тебя похитили, и пошла к Крутилину. Тебя теперь полиция ищет. Почему ты не вернулась?
– Заснула.
– Нашла где.
Я задрала сорочку, и у Костика вытянулось лицо. Не от наготы моей, а от синяков, которыми было покрыто мое тело.
– Что же этот гад с тобой сделал? Клянусь Богом, он за это заплатит.
– Подашь на него заявление в полицию? – с горькой усмешкой спросила я.
– Потребую еще денег. Вот же сволочь. Мы так не договаривались!
– А как вы договаривались? Ты, видимо, торговался.
– А как же, – сказал Костик.
Я запустила в него бутылкой из-под шампанского. Он успел пригнуться, и, пролетев мимо, она разбилась о косяк двери.
– Негодяй, сутенер, – на этот раз я схватила стул. – Капа, Капочка, успокойся.
– Рассказать, что он заставил меня делать?
– Капа, поставь стул. Утраченного не вернешь.
Надо ехать домой.
– Домой? А что я скажу матери?
– Я все уже придумал. Что ночевала не у Леночки, а у Тани Карабениной.
– А Таня сие подтвердит, если к ней явится полиция? – Поставь стул. Мне и самой надоело держать его на весу. Я поставила стул и тут же на него уселась.
– Тогда сперва забежим к Тане и договоримся, – начал строить планы Костик.
– А как я объясню Степаниде синяки?
– А зачем тебе их показывать?
– Забыл, что сегодня банный день? Степанида небось воду нагрела. Как только ты уйдешь репетиторствовать, поставит на табуретки лохань, и мы по очереди, сначала мама, потом я, в конце Степанида, будем мыться. В чем мать родила!
– Черт, черт! – ударил кулаком по столу Костик. – Какая же Пятибрюхов свинья. Что нам делать?
Брат в отчаянии обхватил голову руками. Немного подумав, спросил:
– А где твой вид[70]?
Тут Сашенька перебила Капу:
– У тебя есть вид? Но откуда? Ведь несовершеннолетние[71]девицы вписаны в паспорт родителя.
– После смерти отца мы с Костиком попросили маму оформить нам паспорта. Мы ведь знали, что она скоро умрет. И она тоже, видимо, знала. Так вот… Я ответила брату, что вид у меня при себе.
– Зачем ты его брала? – уточнила Тарусова.
– Вдруг бы меня на улице остановила полиция? Молоденькие барышни, которые бродят вечером в одиночку, вызывают у них беспокойство. Узнав, что паспорт у меня при себе, Костик меня похвалил:
– Какая же ты умница!
– Чем нам поможет паспорт? – удивилась я.
– А тем, что ты сегодня отправишься в Москву.
– В Москву? Но зачем?
– А оттуда пришлешь телеграмму: «Доехала хорошо. Перелыгины встретили. Вернусь через неделю». И мать сразу успокоится.
– Но я ей сказала, что иду к Леночке.
– В том-то весь и фокус. У Перелыгиных тоже дочку Леной звать. Твоя ровесница. Помнишь, вы с ней играли, когда мы гостили у них.
– Когда это было? Нет, мама не поверит. Мы с Леной Перелыгиной даже не переписываемся. Да и что я им скажу, Перелыгиным?
– Ничего! Ты к ним не пойдешь. Поселишься в меблированных комнатах. Как только синяки сойдут, вернешься в Питер.
– А если полицейские захотят убедиться, что я действительно у Перелыгиных? Телеграмму от моего имени кто угодно может дать. На телеграфе паспорт не требуют.
– Господи, об этом я не подумал… Черт, черт! Придется впутывать Перелыгиных. Поживешь у них. Заодно сэкономим деньги.
Мы закрыли дом и пошли на станцию. Пока ехали из Лигово на Петергофский вокзал, Костик показал мне листочек, на котором расписал, как потратим полученные от Пятибрюхова сто рублей. Увы, большая их часть ушла бы на погашение долгов: домовладельцу, мяснику, зеленщику, дворникам, Степаниде. А вот оставшаяся, по мнению Костика, должна была быть потрачена исключительно на него: студенческий мундир и фуражка, кожаный портфель и ремень, сорочки, etc. Оплата моего обучения в его расчеты не входила. Даже о новых панталонах я мечтать не могла. Мне полагались лишь билеты до Москвы и обратно и рубль на злосчастную телеграмму матери, что я, якобы, нахожусь у Перелыгиных.
– Я к ним жить не пойду! – заявила я.
– Почему?
– Как объясню свой приезд?
– Придумай что-нибудь.
– Что именно?
– Понятия не имею. Почему всегда я должен за тебя думать?
– Потому что ты устроил этот кошмар! Нет, извини, в Москву я не поеду. Будь, что будет. Я не хочу никому врать и притворяться. Едем домой.
– Тогда лучше сразу в сыскную, – усмехнулся Костик. – Дашь там Крутилину показания. Процесс над Пятибрюховым будет громким. А потом ты, наконец, осуществишь свою мечту.
– Какую из них? – спросила я.
– Петь в ресторанном хоре. Или ты надеешься, что после твоих подвигов тебя примут в гимназию?
– Я тебя ненавижу, – заявила я.
На Петергофском вокзале я сказала брату:
– Ладно, будь по-твоему, я еду в Москву. Но остановлюсь в меблирашках.
– Нет, у Перелыгиных.
– А если они поведут меня в баню?
Взяв извозчика, мы переехали с Петергофского вокзала на Николаевский. До отхода пассажирского поезда оставалось двадцать минут. Мы побежали в кассу.
– Билет в третий класс, пожалуйста, – попросил Костик.
Я не стала с ним спорить, хотя понимала, что после двух бессонных ночей неспособна высидеть на деревянной скамье третью. Просто решила про себя, что в поезде доплачу два с полтиной за второй класс.
– Семь рублей пятьдесят копеек, – озвучила стоимость билета кассирша.
Я подала ей один из червонцев, что дал мне Пятибрюхов, сдачу Костик забрал себе.
– Оставь себе десять рублей, тебе хватит на обратный билет и телеграмму. Остальные отдай мне.
Я протянула ему пять «красненьких»:
– Больше не дам. Я еду в чужой город. Мало ли что там может случиться?
– Отдай остальные, – протянул руку Костик. – Вдруг потеряешь?
Тут пробил колокол.
– Нет! Пока, братик, мне пора, – сказала я и, подхватив платье, побежала на дебаркадер.
Если бы я знала, что через несколько часов Костика убьют…
Гневышева заплакала. Курятников обнял ее за плечи:
– Ты ни в чем не виновата.
– И вам не в чем себя винить. Виноват во всем ваш брат. Он продал вас Пятибрюхову! – произнес отец Илларион.
– Но теперь все уже позади, все позади, – твердил Курятников. – Мы скоро поженимся и заживем в любви и согласии.
– А вдруг я беременна от этой сволочи? – подняла на него глаза Капа.
– Мы вырастим его как своего.
– Ты что, беременна? – спросила у нее Сашенька.
– Не знаю. Не помню дату последних истечений. Не следила за ними.
– Я буду молиться, чтобы Господь оградил вас от новых испытаний, – пообещал Капе отец Илларион.
– А как вы познакомились с Капитолиной? – спросила княгиня у Якова Никитича.
– В вагоне. Кажется, уже говорил, что, выйдя в отставку, занялся одинцовским имением. Оно небольшое, и болот на нем чересчур много. Но при обработке прогрессивными орудиями производства оно обязательно будет давать доход. Вот увидите! Приезжайте сюда лет через десять, убедитесь сами. Но орудия сперва надо закупить. Недавно я вычитал в сельскохозяйственном журнале, что помещик Левицкий придумал безотвальный плуг для болотистых почв. Я ему написал, он предложил приехать и посмотреть на сей плуг своими глазами – имение у него под Петербургом, станция Колпино. Вот и поехал. И должен сказать, что этот Левицкий – удивительнейший человек. Хозяйство у него самое что ни на есть образцовое, на полях ни одного сорняка не найдете, даже если захотите. Ну а плуг, тот вообще превзошел самые смелые ожидания. Мы с Константином Николаевичем договорились, что я налажу их производство и сбыт по всему Подмосковью, а ему буду выплачивать десять процентов от прибыли. Эх, жаль, льет дождь, а то бы показал вам, ваше сиятельство, опытный образец.