е грандиозные производительные силы, чем все предшествовавшие поколения, вместе взятые». Однако затем автор уверял читателя, что буржуазия сама себе роет могилу, в которую ее запихнет так называемый пролетариат. То бишь фабричные.
– Ваше сиятельство, что случилось? Что вы прочли? – деликатно осведомился Тертий, заметив, что у хозяйки вытягивается лицо.
– Ничего, – буркнула Сашенька, стремительно вышла из Жениной спальни и заперлась в своей.
Этакую дрянь следовало прочесть в одиночку, чтобы не сорваться на слугах. Кстати, они тоже пролетариат, угнетенный Сашенькой класс, который ее похоронит. А поможет им злосчастная коммунистическая партия, манифест которой она обнаружила у сына под подушкой. Зачем потомку древнего дворянского рода, внуку купца-миллионщика читать запрещенную пакость? Чтобы знать врага в лицо? Хотелось бы в это верить.
Дети явились через час.
– Где ваш отец?
– У них с Выговским полдюжины шабли. Думаю, они вернутся к ужину, – сообщила Татьяна. – А где Володя?
– Сопровождает тетушку Ейбогину на богомолье.
– Что? – выпучила глаза Таня.
– Ты же обещала его придушить. Вот он и решил замолить свои грехи. А где твой Каретный?
– Так уж и мой, – улыбнулась девушка. – Сдает экзамен. Я пообещала встретить его на вокзале, чтобы первой поздравить с пятеркой.
– Так уж и с пятеркой? – поддел сестру Евгений.
– Конечно, он же отличник.
– Но ты не давала ему готовиться.
– Он и без подготовки все знает. Мама, извини, мне надо переодеться и успеть перекусить.
– Ты только и делаешь, что перекусываешь! Скоро ни в одно платье не влезешь, – вставил новую шпильку сестре Евгений.
Татьяна дала ему подзатыльник и побежала наверх, в свою спальню. Евгений бросился в погоню, но, судя по звуку, раздавшемуся чуть погодя, догнать сестру не сумел, получив дверью по лбу.
Юноша спустился к Сашеньке, весело улыбаясь:
– Как вы, маменька, съездили в Москву?
– Великолепно, – процедила она.
Когда Таня переоделась, Тертий подал обед. Девица быстро, наплевав на приличия, его проглотила и побежала на станцию.
– У них с Каретным все серьезно? – спросила Сашенька у сына.
– О, да! Невооруженным взглядом заметно, как он ее любит. А она его. Хотел бы я, чтобы и меня так любили. Я ведь до сих пор мучаюсь из-за того, что отверг Капу. Она… Несчастная Капа, неужели она любила меня так же, как Таня Леню? Как же я гадко поступил!
Рассказывать про встречу в Одинцово Евгению княгиня не собиралась. Пусть лучше сохранит светлый образ девушки, с которой в первый раз в жизни поцеловался, чем узнает о ее греховном падении. Вдруг еще бросится в Одинцово с предложением руки и сердца, дабы загладить вину?
Сашенька решила переменить тему:
– Я должна сообщить ужасную новость: наша бывшая гувернантка скончалась в родах.
– Наташа? – уточнил с ужасом на лице Евгений.
– Но мальчик выжил…
Юноша, не окончив десерт, побежал наверх. Сашенька проводила его недоуменным взглядом. Почему Евгений так сильно расстроился? Расправившись с крем-брюле, поднялась по лестнице, подошла к его спальне, толкнула дверь. Закрыто. Приложив ухо, прислушалась. Евгений рыдал. Странно. Ни смерть Капы, ни гибель Костика такую бурю слез у него не вызвали. Сашенька постучалась. Дверь сын не открыл. Она спустилась в кухню, налила в стакан воды, а в рюмку – настойку валерианы, поставила их на поднос и вернулась к спальне сына:
– Евгений, тебе надо успокоить нервы. Открой немедленно, иначе я уроню лекарство.
Княгиня услышала, как сын подошел к двери:
– Мама, прошу, оставьте меня одного.
– Открой немедленно. Иначе прикажу выломать дверь.
– Какая вы упрямая, – произнес весьма обидные слова Евгений, но повернул ключ и распахнул дверь.
Лицо его было зареванным. С пяти лет княгиня его таким не видела.
– На, выпей!
Евгений вздохнул, опрокинул рюмку, закашлялся. Неужели переборщила с количеством капель?
– Теперь водички, водички, – посоветовала Сашенька.
Откашлявшись, Евгений двум глотками опустошил стакан.
– Не предполагала, что известие о кончине Натальи Ивановны так тебя расстроит.
– Я ее любил, – признался юноша.
Ну и ну! Жаль, что выпил всю валериану. Сашеньке бы она тоже теперь не помешала.
– А почему я про то не знала?
– А вы одобрили бы мои чувства?
– Нет, конечно!
– Потому и не говорил. Я мучился, ревновал Наталью к Лешичу, хотел даже с ним стреляться. Их свадьба стала для меня пыткой.
– Но ведь ты ухаживал тогда за Ниной Четыркиной.
– Нет, с ней я пытался забыться. И даже Капу отверг из-за Натальи. Разве я мог испугаться какого-то Невельского? Нет! Просто я знал, что Наталья с Лешичем расстались. Я так радовался. Мечтал осенью, после занятий в университете, Наталью навещать. Чтобы, якобы, проведать ее малыша. А самому потихоньку расположить ее к себе. Она ведь никогда не обращала на меня внимания. Почему? Неужели я такой некрасивый?
Княгиня обняла сына:
– Ты очень симпатичный. Просто Наталья Ивановна находилась на службе. А флирт с хозяйским сыном закончился бы для нее потерей места. Она это отлично понимала.
Евгений присел на кровать, Сашенька стояла возле него и гладила по волосам:
– Послезавтра ее похороны. Ты пойдешь?
– А как же! А ты не ходи. Ты Наталью терпеть не могла. Твое присутствие будет ей неприятно.
– Ей уже все равно. А мне нужно поддержать Лешича.
– Это он ее убил.
Ну это уже слишком. Пора было перейти к главному.
– А что за книга прячется у тебя под подушкой?
Евгений сразу смутился:
– Да так… Решил почитать на немецком, чтобы его не забыть.
Сашенька вытащила злосчастную книжицу из-под подушки, которую сама вернула на место, услышав из окна, что дети возвращаются с купания.
– Не лги. Это книжка нигилистическая.
– Что вы, маменька? Вовсе нет. Коммунисты не занимаются террором, не зовут к топору. Они лишь просвещают фабричных, помогают им улучшить условия жизни и труда.
– Ты хоть знаешь, кто такие фабричные, о которых ты так печешься? Вчерашние крепостные, которые без руководства помещика не смогли обеспечить себе пропитание, работая на собственной земле. Потому что лодыри и пьяницы. Они были вынуждены продать за бесценок свои наделы и податься в город на заработки.
– Ты к ним несправедлива. Они – передовой класс.
– Лодыри и пьяницы?
– Ну это пока. Надо их просвещать. Этим мы и займемся.
– Кто эти мы?
– Таня, Леня, я.
– Значит, это Каретный дал тебе манифест? – княгиня подошла к окну и увидела счастливую дочь, которая под ручку с красавчиком-революционером подходила к дому.
– Да! Но ты ему не говори, что знаешь. Он просил сохранить это в тайне. Обещаешь?
– Клянусь.
Потом все вместе пили чай на веранде. Княгиня, насколько могла, старалась быть приветливой с Каретным, но получалось из рук вон плохо. Ей хотелось взять дубину и как следует его отдубасить за то, что пытается втянуть ее детей в революционную деятельность.
– Мамочка, что с тобой? Ты неважно себя чувствуешь? – спросила Татьяна.
– Да, я плохо спала. И из-за смерти Натальи Ивановны сильно расстроилась.
– Я тоже, – призналась девушка и разрыдалась.
Каретный ее обнял. Сашеньку передернуло от подобной наглости. Что молодежь себе позволяет? Куда катится мир? И где черти носят Диди? Ему давно пора вернуться. Надо срочно с ним обсудить, как отказать Каретному от дома? И как убедить детей не заниматься противозаконной деятельностью.
Диди с Выговским вернулись поздно, оба подшофе: – Дорогая! Ты вернулась? – удивился князь.
– Ты разве не рад? – уточнила Сашенька.
– Почему же? Даже очень. Но если бы знал, не стал бы засиживаться на берегу.
– Наталья Ивановна скончалась в родах, – сообщила мужу Сашенька.
– Царствие небесное, – перекрестился Выговский.
– Надо помянуть, – решил Дмитрий Данилович.
Повод был серьезный, Сашенька возразить мужу не посмела. Но князя от этой рюмки вконец развезло. И важный разговор, с которым княгиня пришла к нему в спальню, не получился:
– Леонид – коммунист? – переспросил Диди, выслушав Сашеньку.
– Да.
– Отлично.
– Что, что?
– Коммунисты – меньшее из зол. Анархисты гораздо хуже, не говоря про нигилистов. А коммунисты безвредны. Хотят просвещать рабочих.
– Нет, не просвещать, а натравить, чтобы все у нас отобрать и поделить. Я прочла этот «Манифест».
– Я тоже. Я ведь тоже, как и Каретный, был когда-то молод. И кровь моя бурлила. Подобно Архимеду, искал точку опоры, чтобы перевернуть мир. Сделать его справедливым, а всех людей богатыми и счастливыми. И поначалу был очарован идеями Маркса. «От каждого по способностям, каждому по труду». Разве не прекрасно?
– Кто такой Маркс?
– Автор «Манифеста». Даже жалел, что живу в отсталой аграрной стране, в которой нет пролетариата. И только с возрастом понял, что Маркс – прожектер. Разве кто-нибудь оторвет свой зад, чтобы отправиться на службу, если дом – полная чаша? Уверен, что и Каретный, он ведь очень умен, и наш Евгений тоже быстро сие поймут.
– Кажется, ты пьян.
– Дорогая, идея, она как возлюбленная. Сначала ты влюблен в нее до беспамятства. Но постепенно она прискучивает, надоедает, начинает раздражать, но ты ее терпишь в силу привычки. Пока однажды не осознаешь, что стали с ней чужими. И тогда ты избавляешься от нее, как от старых перчаток.
– Что ж, спасибо за откровенность, – крикнула Сашенька, с силой хлопнув дверью.
Глава одиннадцатая
17 июня 1871 года, четверг
Яблочков с самого утра искал повод, чтобы улизнуть из сыскного. Но, как назло, «в поля» Крутилин отправил только агентов, а чиновнику для поручений велел отписывать бумаги. В приемные часы вдруг явилась княгиня Тарусова и попросила Арсения Ивановича доложить Ивану Дмитриевичу, что пришла по срочному делу и просит принять ее без очереди. Яблочков тут же доложил. Крутилин, быстро выпроводив из кабинета вдову коллежского секретаря Шароватову, требовавшую срочно разыскать ее пуделя, сбежавшего с «собачьей свадьбой», велел пригласить Александру Ильиничну. Возмущенную очередь пришлось успокаивать тому же Яблочкову. Проговорив с княгиней Тарусовой целых полчаса, Крутилин вышел вслед за ней: