Ответ правительства вызвал бурю негодования. В городе до этого уже проходили многочисленные митинги и шествия. Однако разговор с Мари переполнил чашу терпения. Пюжоль призвал всех прийти в шесть часов вечера к площади Пантеона. Вечером на площади собралась толпа рабочих. Перед ними выступил Пюжоль и страстно призвал бороться за свои права. Свою речь он закончил требованием: «Работы и хлеба!» Собравшиеся выстроились в колонну, перешли Сену и направились в Сент-Антуанское предместье, откуда в 9 часов вечера вернулись обратно на левый берег.
Площадь Пантеона вновь наполнилась рабочими. Слово опять взял Пюжоль и заявил, что рабочие, проливавшие свою кровь в июле 1830 года и в феврале 1848 года, сумеют отстоять свои права с оружием в руках[641]. В ответ толпа поклялась не отступать. На 6 утра следующего дня был назначен сбор. Однако уже в эти минуты в кварталах Сен-Дени и Сен-Мартен начали возводить первые баррикады, а ночью прозвучали первые выстрелы.
На следующее утро в назначенное время тысячи рабочих вновь заполнили Площадь Пантеона. Как и накануне, с зажигательной речью выступил Пюжоль, в которой предложил двинуться в Сент-Антуанское предместье, а оттуда, запасшись оружием, к Учредительному собранию, чтобы разогнать его[642]. Разросшаяся по пути колонна перешла Сену и остановилась на площади Бастилии. Здесь, у памятника, посвященного июльским дням 1830 года, и на месте бывшей тюрьмы Бастилии, Пюжоль в очередной раз призвал многочисленную экзальтированную толпу совершить революцию.
В это же самое время проходило заседание Учредительного собрания. Обсуждался вопрос о национальных мастерских. Раздались предложения о смягчении позиции и поиске компромисса с учетом требований, выдвинутых накануне рабочей делегацией. Развернулись бурные прения, многие депутаты яростно отстаивали необходимость немедленного закрытия мастерских, которые стали угрозой общественного порядка и политической стабильности, а также повисли неподъемной финансовой гирей на шее молодой республики. В итоге Учредительное собрание утвердило представленный Фаллу законопроект о роспуске национальных мастерских в трехдневный срок[643].
Одновременно с этим в Учредительное собрание и Исполнительную комиссию начала поступать информация о происходящих событиях в восточной части города, в том числе о многочисленных митингах и возводимых баррикадах. Под влиянием этих новостей у многих членов правительства и депутатов начали сдавать нервы и возникли панические настроения.
В то же время в военном министерстве безостановочно шла работа. Военный министр Кавеньяк уже несколько дней стягивал регулярные части к столице и мобилизовал Национальную гвардию из буржуазных кварталов Парижа. Учитывая складывавшуюся обстановку, руководство военного министерства начало активно концентрировать войска (в том числе и артиллерийские части) в относительно спокойных западных районах столицы.
От площади Бастилии возбужденная колонна начала движение в северо-западном направлении, в сторону бульвара Тампль. По мере движения раздавались выкрики: «К оружию! На баррикады!» В ход пошли камни мостовой, пивные бочки, земляные мешки, деревья, балки, столы и стулья, тележки, опрокинутые кузова карет, котлы и станки. Раздались беспорядочные выстрелы. Демонстранты начали грабить лавки и охотиться на полицейских. С невероятной быстротой выросли баррикады. Некоторые достигали высоты трех-, четырехэтажных домов. В короткое время они охватили огромный полукруг, равный половине Парижа.
По оценкам, уже к вечеру 23 июня 1848 года в выступлении приняло участие около 40 тысяч человек[644]. К ним присоединились рабочие пригороды — Бельвилль, Менильмонтан, Монмартр, Ля-Виллет, Ля-Шапелль и Иври. Основную массу восставших составили рабочие национальных мастерских (как уже ранее говорилось, сформированных по военному образцу), безработные, деклассированные и уголовные элементы, а в некоторых районах — женщины и дети. Руководили баррикадами и местными боями рабочие-механики, литейщики, жестянщики, печатники, граверы по металлу, портные, пекари, шляпные мастера, мастера-обойщики, владельцы столярных мастерских, выходцы из демократической интеллигенции. Многие руководители были бригадирами национальных мастерских, офицерами Национальной гвардии, членами революционных обществ и клубов. Однако единого руководства и плана восстания не было, каждый район был предоставлен сам себе. В целом господствовали анархия, принцип силы, идея абстрактной борьбы с богатством и порядком как воплощение буржуазного строя.
День 23 июня 1848 года завершился успехом восставших, сумевших захватить бóльшую часть города. В стычках войска и отряды Национальной гвардии были оттеснены. Наступила ночь, временами шел дождь, раздавались выстрелы и кое-где колокольный звон. Город не спал.
Учредительное собрание заседало до глубокой ночи. Рано утром возбужденные депутаты опять были в зале заседаний Бурбонского дворца. Новости были одна тревожней другой. Мятежники продвигаются вперед, нависла угроза захвата городской ратуши, остров Сите полностью в их руках. Чаша весов клонилась в сторону восставших. Депутат Тьер призвал эвакуировать Учредительное собрание из города и вывести верные войска для подготовки и последующего планомерного наступления на столицу[645]. Многие депутаты с ним не согласились. Министры Исполнительного комитета пребывали в растерянности. Представители военного министерства доложили, что в столицу в срочном порядке вызываются из провинции дополнительные воинские части и армия выполнит свой долг перед республикой. Достигнув первоначальных успехов утром 24 июня и столкнувшись с мужественным сопротивлением регулярных армейских частей, восставшие остановились на достигнутых позициях, перейдя к пассивной обороне.
Учитывая сложившуюся ситуацию, Учредительное собрание распустило Исполнительную комиссию, обвинив ее в недостатке энергии, объявило Париж на осадном положении и передало всю власть в руки военного министра генерала Кавеньяка[646]. При этом Кавеньяк уже имел выработанный план борьбы с повстанцами, который заключался в концентрации войск на ключевых позициях, использовании артиллерии, занятии главных административных зданий и улиц столицы. Опыт июльских дней 1830 года и февральских дней 1848-го был учтен военным ведомством. «Терпение, — отвечал генерал Ламорисьер одному депутату, который жаловался на медлительность действий военного командования, — неужели вы думаете, что мы будем так глупы, чтобы разбивать наших солдат в такой день, как нынешний, на мелкие отряды по маленьким улицам предместий? Нет, нет! Мы дадим восставшим сконцентрироваться в тех кварталах, какие мы не можем отстоять, а потом двинемся туда, чтобы их уничтожить. На этот раз они от нас не уйдут»[647].
К вечеру 24 июня 1848 года правительственные войска начали контрнаступление и очистили кварталы левого берега Сены. В столицу продолжали прибывать армейские части, здесь концентрировались надежные батальоны Национальной и мобильной гвардий. Во главе правительственных войск стояли боевые генералы и офицеры, прошедшие школу алжирской и других колониальных войн.
25 июня 1848 года началось решительное наступление правительственных войск. Силы сторон, по разным оценкам, достигали: у правительства — до 140–150 тысяч регулярных войск, Национальной гвардии и мобилей; у повстанцев — 40–50 тысяч[648]. Повстанцы соорудили, по разным оценкам, от 414 до 600 баррикад[649]. В ряде районов баррикады были воздвигнуты таким образом, чтобы держать наступавших под перекрестным огнем и не давать возможности для планомерного продвижения и захвата баррикад. С учетом того, что Париж в целом в архитектурном плане оставался средневековым городом с узкими кривыми улицами и основной массив баррикад находился в густонаселенных рабочих районах, штурм этих укреплений представлялся чрезвычайно трудным делом. В этих условиях для подавления восстания широко использовалась артиллерия, которая просто сметала целые кварталы, ставшие центрами сопротивления повстанцев.
Париж за много веков видел всякое. Но такого размаха и накала борьбы никогда ранее! Это была полномасштабная гражданская война, в которой никто никого не жалел! Андре Моруа в книге о Викторе Гюго так описывает эти мрачные дни: «То была мрачная и жестокая гражданская война. На одной стороне — отчаяние народа, на другой — отчаяние общества. Виктор Гюго без особого энтузиазма встал на сторону общества. Обуздать восстание — дело нелегкое. Он был решительным противником своих коллег, которые с циничным удовлетворением воспользовались случаем, чтобы утопить в крови восстание. Но он полагал, что восстание черни против народа — „бессмысленный бунт толпы против жизненно необходимых для нее же самой принципов“ — должно быть подавлено. „Честный человек идет на это, и именно из любви к этой толпе вступает с ней в борьбу. Однако он сочувствует ей, хоть и сопротивляется!“»[650].
Гюго был одним из немногих депутатов, не боявшихся бывать на баррикадах, он читал инсургентам декреты, уговаривал защитников порядка: «Пора кончать с этим, друзья! Это убийственная война. Когда смело идут навстречу опасности, то всегда меньше жертв. Вперед!»[651]. Безоружный, он появлялся среди восставших, призывал их сложить оружие. Но страстно желая социального мира, борясь за его утверждение, он не любил ни Тьера, «маленького человечка, стремившегося своей ручонкой заглушить грозный рокот революции», ни Кавеньяка, «носатого и волосатого генерала, честного, но жестокого человека»