ли). И хотя они не могли проявить в открытую свои симпатии главе Франции, все же это были хорошие новости для Принца-президента.
При этом королева Виктория неоднократно подчеркивала, что любые притязания Франции на Бельгию или на другие изменения установленных государственных границ встретят сопротивление со стороны Великобритании. Несмотря на это, британское правительство не хотело связывать себя обязательствами по формированию антифранцузского блока, идею и проект которого начал активно продвигать император Николай I. Российский самодержец, приверженный духу Священного союза и солидарности монархов, оказался самым яростным противником усиления Франции и превращения Луи Наполеона из президента в императоры.
Сама личность Луи Наполеона не вызывала у царя особого доверия. Еще в 1848 году, накануне президентских выборов во Франции, генералу Лефло, прибывшему в Петербург, было заявлено, что «если будут избраны Кавеньяк или маршал Бюжо — отлично. Но если выбор падет на принца Луи Наполеона, то положение вещей совершенно изменится»[1070]. По мнению императорского кабинета, Луи Наполеон был не просто политическим деятелем, претендовавшим на пост президента Франции, — он олицетворял «принцип, против какого сражалась вся Европа»[1071], и если бы он был поставлен во главе французского правительства, то он «отнял бы у нас все гарантии сохранения всеобщего мира, которые мы находили в разумной и умеренной политике генерала Кавеньяка»[1072].
Российское правительство было недовольно, что кабинет Луи Наполеона противодействовал России в планах расширения влияния на Балканах и в Восточном Средиземноморье. Французы активизировали свою политику в отношении святых мест в Палестине и поддержали Османскую империю, когда Россия и Австрия потребовали выдачи эмигрантов — участников венгерской революции. В ответ Николай I добился от австрийского императора Франца Иосифа и прусского короля Фридриха Вильгельма IV согласия сесть за стол переговоров для урегулирования спорных вопросов по Германскому союзу, которые стали камнем преткновения двух государства в ходе революции 1848–1849 годов. При непосредственном участии царя Австрия и Пруссия 16 мая 1851 года заключили секретную конвенцию, по которой обе державы обязались совместно выступить на защиту Германского союза от внешних посягательств[1073]. Естественно, речь шла о притязаниях Франции.
Уже через несколько дней после декабрьского переворота во Франции русский посол в Вене барон Мейендорф встретился с австрийским канцлером князем Феликсом фон Шварценбергом. Посла интересовало, какую позицию займет Австрия, если Луи Наполеон станет императором. Шварценберг ответил, что ради «общего мира и спокойствия в Европе» всем великим державам целесообразно признать титул Луи Наполеона, особенно если Принц-президент провозгласит свою приверженность мирной внешней политике[1074]. Австрия, по словам канцлера, больше всего хотела избежать шагов, какие могли угрожать существующему равновесию в Европе[1075].
На доклад министра иностранных дел Нессельроде об этом разговоре в Вене Николай I наложил следующую резолюцию: «Я вовсе не так понимаю: с той поры, как Луи Наполеон, избранный глава нации, хочет стать государем, он становится узурпатором, потому что божественного права ему не хватает (parce que le droit divin lui manque). Будет ли он завоевателем или нет, это совершенно безразлично, поскольку речь идет о принципе. Он будет государем фактически, но никогда государем по праву — одним словом, он будет вторым Луи Филиппом, только без гнусного характера этого негодяя (l’odieux caractère de се gredin)»[1076].
Как утверждают современные российские историки, «целый год, следуя строжайшим инструкциям из Петербурга, Киселев, возведенный к тому времени снова в ранг посланника, настойчиво, но тщетно пытался отвратить Луи Наполеона от совершения „рокового“ шага — провозглашения империи, убеждая его сохранить республику и остаться президентом. Посланник императора Николая сделался ревностным защитником республиканской формы правления. Разумеется, русские наставления и увещевания только раздражали будущего императора французов, полагавшего, что единственным врагом затеянного им переворота является Николай I»[1077].
В европейских правительственных кругах мало кто сомневался, что следующим шагом после coup d’état станет провозглашение Луи Наполеона императором. В марте 1852 года граф Шварценберг незадолго до своей смерти написал Нессельроде письмо, в котором обращал внимание русского правительства, что не пройдет и года, как Принц-президент примет императорский титул[1078].
В это же время активный сторонник идеи провозглашения империи во Франции Персиньи сказал министру иностранных дел Тюрго, что империя в стране будет «создана в любом случае и неважно — согласится на это Европа или нет»[1079]. При этом сам же министр внутренних дел Франции стал делать все возможное, чтобы «подтолкнуть» Луи Наполеона и общественное мнение к принятию этого шага[1080]. Последующие лето и осень во всех департаментах страны принимались петиции и обращения к главе государства, Государственному совету и другим органам власти с просьбой присвоить Луи Наполеону титул императора и ввести во Франции императорское правление. Персиньи рассылал инструкции местным органам власти, где указывал, как надо себя вести в этой ситуации. Он был инициатором массовых мероприятий и манифестаций, в ходе чего выражались горячие просьбы о создании империи.
14 сентября 1852 года Луи Наполеон начал свое знаменитое турне по стране. По продолжительности и охвату регионов эта поездка оказалась самой насыщенной из всех, в которых ранее участвовал глава государства. Принц-президент побывал в Орлеане, Бурже, Невере, Мулене, Роане и Сент-Этьене. Везде его встречали восторженные толпы с криками: «Да здравствует Император! Да здравствует спаситель Франции!»[1081]
19 сентября Луи Наполеон прибыл в Лион, где на следующий день открыл памятник Наполеону I. В ходе этого мероприятия он выступил с речью и сказал, что Наполеон I «уничтожил старый режим, восстановив все хорошее, что было в нем», и «уничтожил революционный дух, оставив только положительные моменты революции»[1082]. Президент добавил, что на всем пути следования из Парижа его встречали приветственными криками, но осторожность и патриотизм требуют от Франции благоразумия, прежде чем приступить к изменениям. «Мне все еще трудно понять, — говорил Луи Наполеон, — под каким именем я могу оказать самые большие услуги. Если скромная должность президента может облегчить выполнение миссии, которая мне доверена, то я не должен из личной заинтересованности пытаться поменять эту должность на звание императора»[1083]. Когда Персиньи в Париже прочитал речь Луи Наполеона, он подумал, что эти слова главы государства не идут на пользу восстановления империи, и распорядился не печатать в газетах отчет о речи президента в Лионе[1084].
Далее путь главы государства лежал в Гренобль, Валанс и Авиньон. В Марселе, куда 26 сентября 1852 года прибыл Принц-президент, полиция обнаружила бомбу, которой предполагалось убить Луи Наполеона[1085]. Это вызвало взрыв народного недовольства и новую волну выражения любви к главе государства, несмотря на то что оппозиция предпочитала говорить, что эту бомбу организовали сами власти, чтобы поднять популярность Луи Наполеона. Однако кое-кому в Марселе не понравилось, что в своих речах глава государства несколько раз упомянул о развитии западных портов страны с целью расширения контактов с Америкой.
После пребывания в Тулоне, Ниме и Монпелье Принц-президент отправился в Тулузу, куда прибыл 5 октября. На всем пути следования его приветствовал народ, скандировавший «Vive l’Empereur!» и «Vive Napoleon III!»[1086]. По пути в Бордо президент посетил Ажен. В столицу Аквитании Луи Наполеон прибыл 9 октября 1852 года.
В Бордо все было организовано великолепно. Префект Жиронды Жорж Осман расстарался, и все прошло замечательно. В тот же день, 9 октября, Луи Наполеон принял участие в большом банкете, организованном торговой палатой Бордо, и выступил с речью. В ней он сказал[1087]:
Приглашение торговой палаты Бордо, которое я с радостью принял, дает мне возможность поблагодарить ваш великий город за сердечное приветствие и великолепное гостеприимство. Я рад воспользоваться этим приемом, что происходит почти в конце моего турне, чтобы поделиться с вами впечатлениями, которые он произвел на меня. Одной из целей моей поездки было, как вы знаете, посмотреть наши прекрасные южные провинции и выяснить их желания. Однако наблюдения привели к более важному выводу. Смею заметить с откровенностью, с прямотой, далекой от суеты, как и ложной скромности, что народ, как никогда, выразил прямо, непосредственно и единодушным образом свое желание освободиться от беспокойства за будущее, что может дать консолидация власти в одних руках. Это потому, что он теперь знает цену обманчивым надеждам, которыми его убаюкивали, и опасностям, которые ему угрожали. Он понимает, что в 1852 году общество шло к своему разрушению, так как каждая партия, смирившись с общим кораблекрушением, надеялась выжить в одиночку. Он отдает мне должное за то, что, подняв флаг Франции, удалось спасти корабль. Люди, лишенные абсурдных теорий, убеждены, что притворные реформаторы были просто мечтателями, поскольку всегда была большая разница между их действиями и обещанными результатами. Франция сегодня охватывает меня своей симпатией, потому что я не из семьи идеалистов. Чтобы делать добро в стране, не нужно применять новые системы, а необходимо прежде всего дать уверенность в настоящем и обеспечить безопасность в будущем. Вот почему Франция, похоже, возвращается к Империи. Но есть одно беспокойство, о чем я должен упомянуть. Некоторые люди утверждают, что Империя означает войну, но я говорю — Империя означает мир. Мир, потому что Франция желает этого, а когда Франция удовлетворена, то и в мире все спокойно. Слава может быть завещана как наследство, но не как война. Разве принцы, по праву гордившиеся тем, что были внуками Людовика XIV, возобновили его борьбу? Война ведется не ради удовольствия, а по необходимости. И в эту переходную эпоху, когда со всех сторон рядом с элементами процветания возникает так много причин для застоя, мы должны со всей прямотой сказать — горе тому, кто первым подаст в Европе сигнал о столкновении, последствия которого непредвиденны! Однако сознаюсь, что подобно Императору (Наполеону I. Прим. авт.), хочу совершить много завоеваний. Я желаю, как и он, добиться примирения враждебных партий и объединить в один большой народный поток все действия, какие сейчас не приносят пользу. Я хочу при помощи религии и морали принести покой той многочисленной части общества, которая почти не знает заповедей Христа, находясь в сердце самой плодородной страны в мире, едва может распоряжаться средствами к суще