Несмотря на то что общественное мнение было настроено антироссийски, правительства Великобритании и Франции не особо стремились довести дело до войны, поэтому австрийское предложение нашло отклик в Лондоне и Париже. Дипломаты великих держав в Константинополе уговорили турецкое правительство «ответить на занятие дунайских княжеств не объявлением войны, а простым протестом, который не исключал надежды на урегулирование вопроса»[1223].
К первому августа 1853 года был подготовлен соответствующий документ, получивший название «Венской ноты». По словам Трубецкого, это был «довольно туманно сформулированный документ, преследующий цель в основных пунктах удовлетворить Россию и при этом не слишком оскорбить Турцию. Документ этот подтверждал Кючук-Кайнарджийский договор 1774 года, признававший российский протекторат над православной церковью на территории Оттоманской империи. Кроме того, Турции вменялось в обязанность обсудить с Россией и Францией все предполагаемые изменения в положении религиозных общин. Все четыре страны — участницы совещания одобрили это решение, как и царь Николай, которого с ним негласно ознакомили. Принятый документ („Венская нота“), впрочем, имел существенный недостаток — он все же наносил обиду Порте. Султан не мог согласиться с ним, не потеряв достоинства. Тем не менее соглашение было достигнуто, и острота проблемы, похоже, была снята»[1224]. «Венская нота» была официально направлена в Петербург и в Константинополь. Забрезжила надежда, что острый конфликт может быть решен мирным путем с наименьшими уступками и без потери престижа всех сторон.
«Император Николай, — утверждают российские историки, — сразу же согласился с предложением держав. В Петербурге усмотрели в этом демарше европейской дипломатии счастливый случай все-таки выпутаться из становившегося все более опасным кризиса с наименьшими потерями. Государю, вероятно, понравилось упоминание в ноте о договорах, заключенных после победоносных для России войн. Он лишь потребовал, чтобы султан также принял ноту без каких-либо оговорок. Однако этого не произошло. Турецкая дипломатия нашла в формулировках ноты предпосылки для вмешательства России во внутренние дела Османской империи. В Константинополе усиливались воинственные настроения. Решид-паша снабдил „Венскую ноту“ такими оговорками, которые в Петербурге были сочтены неприемлемыми»[1225]. Турцию охватил милитаристский угар, подогреваемый фанатичными исламистами. Султан оказался под мощным давлением своих подданных.
Отказ Константинополя принять «Венскую ноту» в первоначальной редакции возмутил Николая I и его двор. Теперь уже российская дипломатия обвиняла «турок и их иностранных советников». Царь наотрез отказался идти на какие-либо уступки туркам[1226]. Дальнейшие усилия Буоля и дипломатов великих держав усадить за стол переговоров Россию и Турцию ни к чему не привели. Более того, Англия и Франция стали склоняться к односторонней поддержке Османской империи.
В конце сентября — начале октября 1853 года Николай I посетил Австрию и Пруссию, где встретился с Францем Иосифом и Фридрихом Вильгельмом IV. В ходе бесед с монархами и государственными деятелями двух государств царь пытался заручиться их поддержкой. Однако самое большее, чего он смог добиться, это слова о нейтралитете, который мог перерасти в поддержку стран, выступавших против России. О состоянии Николая I в этот момент свидетельствует следующий отрывок из его письма графу Ивану Паскевичу: «Австрии трудно, много забот по Италии и Венгрии; этим извинить можно только ее нейтралитет. Пруссия дрожит при виде Франции и Англии. Вот наши союзники. И то хорошо, что не пристают, по крайней мере, к врагам»[1227].
К началу октября 1853 года ситуация в Турции стала полностью благоприятствовать тем силам, которые считали войну с Россией единственно верным решением. Недалеко от Проливов стоял мощный англо-французский флот, дипломатический корпус в Константинополе поддерживал турецкое правительство, общественное мнение в Европе было на стороне Османской империи, а подданные султана были настроены весьма воинственно. Султан Абдул-Меджид созвал Большой совет, который в конце сентября рекомендовал начать военные действия.
8 октября 1853 года турецкий главнокомандующий на Балканах Омер-паша потребовал от командующего русскими войсками в Молдавии и Валахии Михаила Горчакова в пятнадцатидневный срок вывести войска из княжеств[1228].
16 октября султан Абдул-Меджид объявил о состоянии войны с Россией[1229].
22 октября в Проливы вошла союзная эскадра.
23 октября турецкие войска переправились через Дунай и начали военные действия против русских войск.
1 ноября Николай I подписал Манифест о войне с Османской империей[1230], в котором объяснил свое видение сложившейся ситуации тем, что
«…все старания Наши склонить Порту мерами дружеского убеждения к чувству правоты и добросовестному соблюдению трактатов оставались бесполезными… но … Мы сохранили еще надежду, что Порта, в сознании своих заблуждений, решится исполнить справедливые Наши требования. Ожидания Наши не оправдались. Тщетно даже главные европейские державы старались своими увещеваниями поколебать закоснелое упорство турецкого правительства: на миролюбивые усилия Европы, на Наше долготерпение оно ответствовало объявлением войны и прокламацией, исполненной изветов против России. Наконец, приняв мятежников всех стран в ряды своих войск, Порта открыла уже военные действия на Дунае. Россия вызвана на брань: ей остается — возложив упование на Бога — прибегнуть к силе оружия, дабы понудить Порту к соблюдению трактатов и к удовлетворению за те оскорбления, коими отвечала она на самые умеренные Наши требования и на законную заботливость Нашу о защите на Востоке православной веры, исповедуемой и народом русским».
Таким образом, Российская и Османская империи находились в состоянии войны. Боевые действия развернулись в дунайских княжествах и в Закавказье.
В это время Франция и Англия опять поменялись ролями. Если Париж всячески подстегивал ситуацию, отбросив уже любые мысли о мирном урегулировании, а де Лакур стал «ястребом», требуя незамедлительного ввода боевых кораблей в Проливы, то Лондон до последнего противился мысли нарушить конвенцию 1841 года, а Стрэтфорд-Каннинг пытался умерить пыл французского коллеги.
30 ноября 1853 года русская эскадра под командованием вице-адмирала Павла Нахимова неожиданно появилась в Синопской бухте на южном побережье Черного моря и в ходе трехчасового боя полностью уничтожила находившуюся там турецкую эскадру. Это было последнее сражение эпохи парусных флотов. В результате Синопского сражения перевес на Черном море перешел к российскому флоту.
Однако это событие было с негодованием встречено в Западной Европе. Общественное мнение и пресса со всей страстью задавались вопросом: как союзные корабли могли допустить, чтобы на Черном море творилось «форменное избиение»[1231] флота страны, которую Англия и Франция призывали защищать. Политики считали нецивилизованным варварское уничтожение турецкого флота в сотнях миль от дунайских княжеств, где происходили основные боевые действия.
В правительствах обоих государств склонялись к тому, что участие в войне против России становится неизбежным. Однако были и сдерживавшие факторы, которые препятствовали странам окончательно сорваться в пропасть войны. В Великобритании часть деловых кругов была настроена явно антимилитаристски. Любая война — это убытки, препятствия для свободной торговли, замедление деловой активности. Британия имела обширные торговые связи с Российской империей. Россия покупала английскую промышленную продукцию и поставляла сырье. Разрыв неминуемо приводил к тому, что огромный рынок восточноевропейского государства закрывался для английских предпринимателей.
Не все гладко было и в Париже. Хотя, с одной стороны, по словам Трубецкого, «Наполеон пребывал в превосходном настроении: связи между Францией и Британией крепли, и этот дипломатический успех был достоин его славного имени. Но он и не думал останавливаться — Наполеону нужна была война, ибо только она могла осенить его воинской славой. Успех в войне не только укрепит положение французского императора в Европе, но и благоприятно повлияет на внутренние дела в стране. Победа над Россией реабилитирует Францию после поражения его дяди, а также заставит людей забыть о нарушении Луи Наполеоном клятвы 2 декабря 1851 года и последовавшем за переворотом кровопролитии. Да, война была ему необходима»[1232]. С другой стороны, британский посол во Франции Коули обращал внимание своего правительства на то, что настроения в Париже были весьма переменчивы и императорское правительство будет готово пойти на переговоры с русским кабинетом даже за спиной Британии и Турции[1233].
Много разговоров вызвал новогодний бал 1854 года во дворце принцессы Матильды, который императрица Евгения открыла совместно с российским послом графом Николаем Киселевым[1234]. Весь вечер императрица была любезна и обходительна с русским посланником. Это обстоятельство не укрылось от глаз иностранных дипломатов и государственных чиновников. По Парижу поползли слухи, что принцесса Матильда и ее русские друзья активно продвигают секретное соглашение между Францией и Россией[1235]