, Пруссии и России впервые за всю историю наполеоновских войн сумели загнать в угол и разбить Великую армию в «Битве народов» под Лейпцигом.
За этим поражением последовали другие, теперь уже на земле Франции. Однако даже тогда Наполеону было еще не поздно остановиться: по меркам своего времени, союзники выдвигали сравнительно мягкие условия и во всяком случае не посягали на историческую и географическую целостность Франции[120]. Однако Наполеон предпочел продолжить борьбу, тщетно уповая на то, что его «звезда» совершит чудо. Чуда не произошло: в апреле 1814 г. ему пришлось отречься и отправиться в свою первую ссылку, на остров Эльба неподалеку от Корсики. Однако спустя десять месяцев он ускользнул, высадился на юге Франции и стремительно двинулся на север, к Парижу. Начались знаменитые «Сто дней». Казалось, долгожданное чудо все же свершилось.
И вот в июне 1815 г. под Ватерлоо все уже в который раз оказалось поставленным на карту. Согласно часто цитируемым словам самого «железного герцога»: «Это была такая гонка наперегонки, какой вы не видели». Но окажись он не во главе армии, а, как вполне могло случиться, в Канаде, Блюхер почти наверняка не совершил бы свой прославленный бросок на помощь союзнику, и битва под Ватерлоо, с той же степенью вероятности, была бы проиграна.
Правда, стоит отметить, что победа в этом сражении отнюдь не означала бы полное торжество Наполеона. Огромные свежие силы России, Австрии и германских государств уже двигались к французским границам, и за Ватерлоо несомненно последовало бы другое сражение, а возможно, и не одно. Но и окажись в конечном итоге Наполеон побежденным, победа, одержанная без участия англичан, принадлежала бы не им, а континентальным державам. Исходя из этого условия будущего мира предстояло бы выработать не Британии, а политикам держав Центральной Европы (России, Австрии и Пруссии), среди которых ведущую роль играл Меттерних. Будущее столетие несомненно выглядело бы по-иному, однако мы можем лишь гадать, был бы это век разброда и шатания (а не завещанной Ватерлоо стабильности), или же победители все же сумели бы обеспечить длительный мир, выработав свою форму «европейского концерта».
Но каким могло стать в этом уравнении место Америки? В какой мере развитие событий по альтернативному сценарию способствовало бы скорейшему включению недавних колоний в орбиту мировой политики? Предположим, что Англия потерпела сокрушительное поражение в июне 1815 г., или на Среднем Востоке, или в Индии, или после Тильзита не выдержала бы организованной Наполеоном «континентальной блокады» – чем любой из этих вариантов мог обернуться для молодых Соединенных Штатов? С известной степенью уверенности можно предположить, что необходимость, неблагоприятные внешние условия и общие интересы сблизили бы бывшие колонии и лишившуюся могущества бывшую метрополию – как и произошло в 1940 г.
Главная беда всех этих вариантов, сценариев, альтернатив, контрафактов и прочих «Что, если?» состоит в полнейшей зависимости их всех от характера самого Наполеона. Невольно вспоминаются слова Кассия, сказанные о Цезаре в «Юлии Цезаре» Шекспира: «Беда, дорогой Брут, не в наших звездах, а в нас самих…»
Однако Наполеон никогда не мог заставить себя признаться виноватым в собственных неудачах и упорно возлагал вину на других. Если позволить себе вновь процитировать Шекспира, он, подобно Гамлету, мог бы «…считать себя королем бесконечного пространства, когда бы… не было дурных мечтаний».
«Дурные мечтания» Наполеона – это не что иное, как стремление к нескончаемым завоеваниям. Подобно большинству завоевателей и до и после него, он просто не знал когда (и как!) можно остановиться, что прекрасно понимал Веллингтон.
«Завоеватель, – как-то заметил герцог, – подобен пушечному ядру. Он должен продолжать полет». Именно это заставило Талейрана разочароваться в Наполеоне и переметнуться к царю. Тильзит предоставил Наполеону последнюю возможность связать свое имя с длительным и прочным миром, однако характер не позволил ему не только ухватиться за эту возможность, но даже ее заметить. Впрочем, даже не упусти он ее, никто не в силах ответить, как долго позволили бы ему униженные, побежденные народы Восточной Европы, Пруссии, Австрии и России – пользоваться достигнутым.
Девяносто лет назад подающий надежды молодой английский историк Джордж Тревильян выиграл конкурс, объявленный лондонской «Вестминстер Газетт» и получил премию за эссе под заголовком «Если бы Наполеон выиграл битву под Ватерлоо» (впоследствии он станет одним из самых известных историков в своем поколении). Как видится это Тревильяну, инстинкт самосохранения побудил бы одержавшего победу, но истощенного бесконечной войной и донимаемого призывами к миру в рядах армии императора предложить своему главному врагу – Англии – «неожиданно мягкие» условия мирного договора. В результате Россию ожидало бы изгнание из Европы, немцев – участь «самых спокойных и верных подданных Наполеона» (эти слова написаны за пять лет до 1914 года!), а Британию – изоляция[121].
В этой схеме можно увидеть намек на политическое устройство Европы, возможно, довольно близкое к мечтаниям Шарля де Голля или современных брюссельских технократов.
Вальтер СкоттПИСЬМА ИЗ ЕВРОПЫ
письмо II[122]
Пол – Майору, своему брату
После того высокого мнения, кое внушили мне частые и подробные рассказы ваши о славной крепости Бергопзом, бывшей некогда театром Ваших воинских подвигов, я должен признаться, что вид ее совершенно обманул мое ожидание.
Благодаря газетам и любопытным рассказам вашим о военных экспедициях я довольно знаком с терминами новейшей фортификации: бастионы, полумесяцы, куртины и палисады всегда представлялись моему воображению столь же благородными и поэтическими, как замки, высокие башни и другие древние укрепления. При всем том сомневаюсь, буду ли я всегда говорить о них с такой же почтительностью.
Некоторые рассуждения о началах фортификации и средствах употребляемых ныне для обороны, ослабили во мне сие уважение; однако же я не ожидал, чтобы самое крепкое место в Голландии и, может быть, во всем известном мире, образцовое творение Кегорна, – представилось взорам иностранца столь незначительным. Из всех английских поэтов, кажется, один Кэмпбелл отважился употребить технические выражения новейших фортификаций; вы, конечно, позволите мне припомнить несколько стихов любимого автора:
«Башня, подобная штандарт-юнкеру, страшила скитающееся войско».
Подъемные мосты, под обширными сводами коих раздаются удары почтальонова бича; усатый часовой останавливает его, спрашивает паспорт и записывает имя; таким образом всякий иностранец, столь же безвинный в своих намерениях, как и я, не прежде может въехать в город, как после всех этих предосторожностей. Это только детское впечатление; однако же никакой англичанин не может удержаться от негодования, видя себя подверженным столь странным предосторожностям.
Напрасно было бы говорить, что сей порядок есть дело обыкновенное во всяком укрепленном месте и что путешественник скоро привыкает к нему; но я упомянул об этом, надеясь, что описание первого впечатления моего при въезде в город будет для Вас любопытно. Сии страшные укрепления скоро будут бесполезны и, вероятно, останутся без всякого надзора – Бергопзом[123] был важной пограничной крепостью, когда принцы Оранские именовались еще штатгальтерами Соединенных Провинций; ныне же он служит средоточием Голландии с тех пор, как она соединилась в одно государство. Он охраняется корпусом Ланд-Фолии, сходным с нашим территориальным ополчением. Все силы Голландии отряжены на границу Франции, и еще набирается новое войско с тем же намерением.
Ввечеру получил я от коменданта позволение прогуляться на валах – театре первых подвигов Ваших; но простите, что внимание мое более всего занято было достопамятным приступом неустрашимого согражданина нашего лорда Линдона, над храбростью которого восторжествовал случай в то самое время, когда успех казался несомненным.
Во время прогулки сопровождал меня один городской житель – родом из Шотландии, – очень хорошо говоривший по-английски. Он показывал мне все места, замечательные по приступам или по смерти какого-либо храброго начальника. Я не мог слепо верить всем рассказам его: Вы сами знаете, как трудно достать верные подробности о подобных предметах даже от очевидцев, каковы же должны быть повествования, полученные, так сказать, через другие руки?.. Впрочем, в некоторых обстоятельствах можно было поверить ему потому, что они почти всем известны.
Надобно заметить, что история кратко упоминает о многих достопамятных военных действиях; но в рассуждении сего приступа должно сказать, что англичане восторжествовали было над французами, но случай соделал все усилия их бесполезными. И действительно, осаждавшие овладели уже большей частью бастионов, и если бы успели соединить силы свои и таким образом произвести генеральный приступ, то город был бы взят. Уверяют даже, что французский генерал отправил своего адъютанта для предложения капитуляции, но, замешанный в свалке, тот был убит, а в это время обстоятельства французов поправились, почему комендант и не повторил своего предложения.
Полагают, что беспорядок произведен солдатами, кои, войдя в город, рассеялись по питейным домам. Проводник мой упорно отвергал сие нарушение воинской дисциплины; он говорил, что одна из колонн, назначенных к переправе через морской рукав, тщетно покушалась перейти его во время отлива и принуждена была идти вброд, когда вода поднялась довольно высоко; что по причине жестокого холода и мокроты солдаты могли казаться пьяными; но что из всех пленных, запертых в церкви, при которой он был педелем, не заметил он ни одного пьяного.