– Что же это получается? – сказал я. – На такое дело вместе идем, а вы мне в пустяках не доверяете.
Мейер раскололся – он шел к Боре Успенскому, с которым я в ссоре как раз не был. Я позвонил Боре и сказал, что его гость у нас и задерживается. Мы еще долго выпивали за науку, за свободу слова и передвижения и за будущие встречи. Потом поймали ему такси, и с картой под мышкой он отправился на следующую явку.
Через какое-то время до нас дошла весть о прибытии заветного свитка в Землю обетованную.
Часть IIIОдин раз увидеть
Отживать
– А где такие-то? Что-то их последнее время не видно, – спросил я Таню в наш первый год в Штатах о знакомой паре американцев.
– Они в Канаду поехали.
– В Канаду? Зачем? Что у них там?
– Они к Мельчукам поехали, отживать.
– Как это?
– Ну, помнишь, Мельчук, когда здесь лекции читал, у них останавливался, так вот они теперь к нему поехали – свое назад отживать.
Это было сказано тридцать с лишним лет назад, запомнилось намертво и периодически просилось быть проанализированным. Удачность неологизма на прочной архаической подкладке я почувствовал сразу, но вдумываться всерьез ленился.
Этическая сторона описываемой жилищной комбинации не так ужасна, как может показаться. Всем нам знаком принцип “я – тебе, ты – мне”, и ничего зазорного в обмене услугами, в частности по линии гостеприимства, нет. Ну, нелепо выглядит поездка, продиктованная исключительно возможностью бесплатного постоя, а тем более стремлением поскорее отоварить причитающееся. Ну, есть что-то туповато американское в том, как калькулятор определяет желания людей. Ну, дождались бы настоящего повода, тогда бы и поехали. Но, как говорится, на свои законные гуляем, кому какое дело?
Видимо, секрет этой остроты все-таки не столько в содержании, сколько, как по большей части и бывает, в форме – во внутренней форме слова, в работе с корнем и приставкой.
Начнем с приставки. От – может означать отдаление, завершение (отделать), реакцию (отразить), возмещение (отдарить), отнятие (отсудить), отрицание… Собственно, слово отжи[ва]ть, правда, в другом значении, существует – оно значит “слабеть, дряхлеть, уходить в прошлое, переставать быть жизненным, отмирать”. Естественным фоном ему служат глаголы с тем же корнем, но другими приставками: выжи[ва]ть, пережи[ва]ть (“сохраняться, не умирать”), изжи[ва]ть (о недостатках), зажи[ва]ть (о ране), заживать (чужой век), прожи[ва]ть (“расходовать”).
Чем больше вглядываешься в примеры, тем очевиднее коренящаяся в этом словарном гнезде тяжба между жизнью и смертью, а также акцент на цене, которую приходится платить, причем исход зависит от действия приставок. Корень жи – поставляет экзистенциальную составляющую, а приставки задают ей то или иное векторное направление.
Но в Танином mot глагол отживать употреблен вроде бы в другом смысле. Речь там идет не о жизни и смерти, а всего лишь о временном пребывании на той или иной территории. Дело в том, что русский глагол жить совмещает значения, которые в других языках могут быть представлены раздельно: “быть живым, функционировать в качестве организма” (фр. vivre, нем. leben) и “жительствовать, иметь резиденцией, населять” (фр. habiter, loger, нем. wohnen). Совмещение это, хотя и не обязательное, в какой-то мере идиосинкратическое, но понятное, органичное (таково же значение англ. live) – и очень тесное. Так что каламбур играет не на случайной омонимии разных слов, а на смысловых переливах одного и того же.
Сплетение экзистенциальной “жизни” с пространственным “жительством” проявляется в таких выражениях, как выживать (кого-то откуда-то), сживать (кого-то) со свету, а типологически, например, в понятии жизненного пространства, восходящем к нем. Lebensraum. В этой связи любопытно, что если не в современном литературном употреблении, то, по крайней мере, в более старом, простонародном, у глагола отживать есть еще одна группа значений, близких к изобретенному Таней. Даль дает такие примеры:
“Отживать срок свой, отжить у кого годы, прожить, прослужить. // Отживать у кого долг, заживать, идти в услуженье, в заработки, за долг. // Старайтесь отжить от себя незваных гостей без ссоры, сбыть, удалить, выжить, отделаться от них”.
В двух первых случаях сочетание экзистенциального начала с пространственным под знаком приставки от – дает результат, противоположный нашему: от-живание мыслится не как взимание (= от-ымание) долга, а как его ответное возвращение (= от-дача). В третьем случае от-живание синонимично вы-живанию (кого-то откуда-то), и напоминает Танину реплику своей откровенной негативностью, чуть ли не убийственностью.
Ибо, конечно, ее яд в том, что путем чисто словесной игры простое взимание долга приравнивается к – пусть частичному, временному, символическому – отнятию жизни. Типа фунта плоти по Шейлоку.
Напрасные совершенства
Это было под конец моего последнего корнельского семестра, весной 1983 года. С Таней мы практически разошлись, она была у Дика в Монреале, а к Ольге в Санта-Монику я мог переехать только после окончания занятий. Я жил один в девятикомнатном доме и сходил с ума, как мог.
Тогда по приглашению своих местных поклонников – Каллера, Льюиса, Клайна – в Корнелл приехал Деррида. Я послушал одну из его лекций, нашел ее скучной, а разбор текста (кажется, “Перед законом” Кафки) малоизобретательным. В перерыве я поделился своими впечатлениями с Каллером, который стал меня уговаривать выступить, но я, понимая, что, чтобы вылезать с критикой, надо сначала пропахать немереные завалы такой же скуки, уклонился. Это не помешало мне в тот же вечер быть приглашенным к Клайну на party в честь почетного гостя.
Народу было не протолкнешься. Деррида меня не интересовал (деконструкция, собственно, и предрасполагает к маргинализации всего центрального), я пил, ел, начинал томиться, пил еще и еще и вдруг оказался лицом к лицу с, иначе не скажешь, писаной красавицей. В кампусном университете все на виду, посторонние редкость, но слава Деррида, видимо, сыграла свою магнетическую роль. Незнакомка была тяжеловата, но породиста, с темными волосами, блестящими глазами и уверенной в себе мягкой повадкой. В своем длинном платье она напомнила мне Курбского перед троном Сигизмунда в начале второй серии “Ивана Грозного”.
Я немедленно начал осаду, носившую, впрочем, прерывистый характер: мы сталкивались в толпе, обменивались репликами, что-то вместе пили, расходились, нас снова прибивало друг к другу и опять разносило в разные стороны. Я постепенно напивался и все настойчивее внушал ей, что впереди у нас что-то общее, ну, хотя бы ее моральный долг отвезти меня, безлошадного пьяного, домой.
Пришла она, разумеется, не за этим, но других своих, более честолюбивых, целей то ли уже добилась, то ли, наоборот, в этот вечер добиться отчаялась и в результате таки повезла меня – не исключено, что просто по принципу, что зануде легче отдаться, чем объяснить, почему этого делать не надо.
То есть она-то, возможно, уступила в смысле отвезти, я же в своем возбужденном состоянии, конечно, понял, что в смысле отдаться. Впрочем, состояние это было возбужденным настолько, что однозначной интерпретации поддавалось плохо, а задним числом вообще не поддается и уже не поддастся, тут с деконструкцией не поспоришь.
Мы подъехали к дому, я уговорил ее зайти, побежал открывать, а когда она, поставив машину, поднялась в дом, вышел ей навстречу совершенно голый, с бутылкой и двумя бокалами в руках. Она и бровью не повела, но пить отказалась, сказав, что за рулем. Я стал настаивать, приставать и в ответ на очередное “нет” вдруг плеснул ей вином в лицо.
Она повернулась и уехала, я мгновенно заснул, но наутро, протрезвев, стал думать, как извиниться, а заодно снова увидеться. Я не знал ни ее фамилии, ни даже имени. Но тут я хватился своего берета и решил, что забыл его в машине. Я позвонил Клайну, про берет он не поверил, но согласился, что дама так хороша, что разыскать ее необходимо, сказал, что ее зовут Энн-Луиз Дроу (имя и фамилию меняю), и дал телефон.
В трубке я услышал шикарно краткое “Дроу” и столь же шикарно начал с берета. От берета, как и от последовавших извинений, она отмахнулась, приехать в конце концов разрешила, и я понял, что ночной эксцесс прощен, оставив по себе скорее роднящую, нежели разделяющую, и к тому же быстро затягивающуюся зазубрину.
Ехать надо было через всю Итаку, то есть на велосипеде не менее получаса. Было солнечное утро, впереди необозримо расстилался выходной день, я крутил педали, предвкушая встречу и продолжение осады.
Оказалось, что в дом она въехала только что – гардины, еще не повешенные, валялись на полу. Наконец я мог рассмотреть ее на трезвую голову и при свете дня. Ее красоты это не убавило. Фигура была по-прежнему уютно тяжеловата, лицо по-прежнему сверкало и влекло, и я опять принялся за свое. Помог и берет, обнаруженный в машине.
Мы болтали, я лез обниматься, она уклонялась, кивая на незанавешенные окна, но не гнала меня, периодически кормила, то позволяла себя целовать, то отстранялась. Я узнал, что она ирландских кровей, не замужем, занимается женской литературой, преподает в каком-то дальнем колледже, но, побывав в Белладжо, цитадели культурной элиты, решила перебраться поближе к звездному Корнеллу.
С наступлением темноты я перешел к штурму. Опять как бы нехотя, но и не особенно сопротивляясь, она уступила. В дальнем от окон углу она постелила на полу, разделась.
У меня захватило дух. Передо мной, застыв, как на классическом полотне, лежала обнаженная красавица, с немного тяжелыми бедрами, неболь