— В Ташкенте? Не помню… Ничего не помню… — протянул Турецкий.
— Это хорошо, что не помнишь, — хлопнул по колену Кузьмин. — Ну не отчаивайся, вспомнишь обязательно. Так, сейчас полистаем твой медицинский талмуд и назначим тебе новое лечение, гораздо лучшее, чем в Ташкенте.
Кузьмин стал листать пухлую карту больного Сергея Сергеевича…
Сергей Сергеевич Иванов, который последние полгода дышал на ладан, по дороге из Ташкента в Ильинское скончался и был закопан в лесу под Горьким. Но свято место пусто не бывает, военным самолетом из Германии доставлен был новый Иванов, который сейчас и сидел перед главврачом Кузьминым.
Кузьмин не без гордости поглядывал на прибывшего из Германии, так как в венах вновь прибывшего пульсировало его изобретение, его препарат № 9.
— Так, плохо тебя лечили, — протянул Федор Устимович. — Ну да это не важно. Лучше скажи мне, Сергей Сергеевич, помнишь ли ты, как работал на машиностроительном заводе, помнишь, что там делал? Ты ведь слесарем был?
Глаза Турецкого округлились:
— Слесарем? Не помню… Это, наверное, в другой жизни.
— Что-что? О, только не надо мистики! У нас и так в последнее время все газеты пестрят сообщениями о черной и белой магии, о всяких колдунах, инопланетянах и барабашках всяких. Я получаю здесь раз в неделю московскую прессу, читаю — за голову хватаюсь! С этой гласностью все совсем с ума посходили, развели на страницах печати чепуху всякую. Всякие идеи о перевоплощениях толкают!.. Видимо, ты, Иванов, начитался этих газет, не так ли? Из них и взял идею о реинкарнации.
— Может быть… Верно. Я помню…
Федор Устимович поджал губы и прищурил один глаз:
— Ну-ну, почему же не рассказываешь, что помнишь, я ведь спрашиваю!
— Помню, грибы собирали…
— Где?
— В лесу, где же еще.
— И что дальше?
— Кажется, потом «летающая тарелка». Может быть, она меня каким лучом шарахнула? — жалобно спросил Турецкий.
— Когда грибы собирали, много выпили? — усмехнулся Кузьмин.
— Не знаю…
— Очень хорошо, Сергей Сергеевич. А сейчас давай повторим курс, оголи локоть, сейчас мы тебя немного подкрепим витаминами. — И Кузьмин, открыв маленький белый сейф, стоявший в углу, вынул из него небольшую медицинскую бутылочку с плотно притертой пробкой, на которой значилось: «№ 9».
Он посмотрел с улыбкой на Турецкого, взболтал жидкость, затем, вытащив из сейфа шприц, стал наполнять его содержимым из бутылочки.
Когда Кузьмин воткнул иглу в вену Турецкого, в дверь кабинета постучали и, не дождавшись приглашения, вбежал Кошкин:
— С наступающим, Федор Устимович! Помешал, кажется? Я только что из села, шампанским затарился, как просили, вам две или три бутылки?
— Подожди, Ваня, не говори под руку. Видишь, больного мучаю. — Кузьмин, опустошив шприц, выдернул иглу. — Еще не все, еще выпьем за Новый, 1992 год!
— Я не пью… — сухо ответил Турецкий.
— Как это не пьешь, пил же раньше, — удивился Кузьмин.
— А теперь — нет! — чуть ли не вскричал Сергей Сергеевич и поднялся с белого табурета, зажимая маленькую дырочку на сгибе локтя пальцем.
— У тебя что, идиосинкразия выработалась? — удивился Кузьмин. — Но это даже хорошо, видимо, инстинктивно еще помнишь шок?
— У него был шок? От чего? В истории болезни, кажется, не записано, — удивился Кошкин.
— Не суй нос, куда не просят, — строго сказал Кузьмин. — Этот препарат я еще не запатентовал. Но если буду запатентовывать, то только на Западе, когда-нибудь… Может, уже скоро, — задумчиво добавил Федор Устимович.
— А что ему давать, Федор Устимович, седативное что-нибудь требуется? — подобострастно спросил Кошкин, глядя на Турецкого.
— Да брось ты! Ничего не надо, только приглядывай за ним, Ваня, и раз в неделю ему нужно обязательно повторять курс этих инъекций. Но это буду делать только я.
— А когда я выздоровею? — спросил Турецкий.
— Потрясающий эффект! — воскликнул Ваня Кошкин. — Только впрыснули, а больной уже «критику» наводит…
— Да какая тут критика, — махнул рукой Кузьмин. — Ты помнишь, Сергей Сергеевич, какой сейчас год у нас наступает?
— Конечно, только что говорили, что девяносто второй, — ответил Турецкий.
— Надо же, соображает… Так что присматривай за ним, Кошкин. — Кузьмин нажал кнопку звонка, и в кабинет вошли два санитара-контролера в грязно-белых халатах.
Взяв Турецкого под руки, они вывели его из кабинета. Все трое долго шли по длинному, извилистому коридору, на стенах которого висели выцветшие, пожелтевшие репродукции картин Питера Брейгеля.
Турецкий с некоторым страхом и удивлением смотрел на чудовищные картины на стенах, думая о том, как он попал в этот девяносто второй год и у кого бы узнать, где он, в конце концов, находится и, самое главное, — кто он?!
Как говорил врач, он рабочий, слесарь. Но почему-то совсем не верилось, что он слесарь, тогда кто же он?
Но ответ на этот вопрос по-прежнему скрывал туман, клубившийся в голове. Турецкий не был собой, он был никем, каким-то Сергеем Ивановым. Но это имя ему пока ни о чем не говорило…
Новогодний праздник в Москве прошел не слишком радостно.
Меркулов Новый год встречал в кругу семьи, Грязнов — тоже. Только ночью, часам к трем, он подъехал поздравить Меркулова. Они полчаса посидели за столом, стараясь не вспоминать о Турецком, но поминутно мысли каждого возвращались к пропавшему в Германии сослуживцу и другу.
Первым не выдержал Грязнов:
— Есть идея, Костя. Надо поставить такой ультиматум: арестовать счета «Славянского банка» и, пока не вернут Турецкого, прикрыть всяческую их деятельность.
Меркулов, глядя в беззвучно работавший телевизор, протянул:
— Исключено.
— Я не верю контрразведчикам, как не верю и немецкой полиции. Мы сами должны что-то предпринять!
— Давай лучше не будем, Новый год все-таки, — вздохнул Меркулов.
Появилась из кухни жена Кости, дочка сразу после встречи Нового года убежала к своим подружкам, а Костина лучшая половина принесла на блюде домашний торт «Наполеон».
— Слава, прошу оценить мою стряпню. Жалко, что Турецкого нет, когда мы все вместе соберемся?
— Будет Турецкий, и соберемся! — решительно сказал Грязнов, поднимаясь из-за стола.
— Что такое, ты уже уходишь? — удивился Меркулов.
— Да, посидели — и достаточно. А кусочек торта я домой отвезу, если дадите…
В Ильинском Новый год встречали каждый по отдельности. Кузьмин встречал его вместе с женой и десятилетним сыном, пригласили на Новый год, естественно, начальника охраны спецзоны Зарецкого и еще двух контролеров. Конечно, был и Кошкин.
Полетаев встретил Новый год в одиночестве. Почти в одиночестве…
Лишь только Кремлевские куранты пробили двенадцать, Федя Полетаев, совсем не жаждавший праздновать встречу вместе с давно надоевшими Федором Устимовичем и Иваном, немного выпил и в час ночи отправился в зону поздравить своих пациентов, кто не спал, конечно, и заглянуть к новенькому, к Иванову.
Полетаев посоветовался с Кошкиным: что, если попробовать шоковую терапию, которая пусть хоть и редко, но применяется в случаях потери памяти — электрошок, химическая шоковая дубинка… На это Кошкин сказал, состроив таинственную физиономию, что особым лечением потерявших память занимается сам Кузьмин. Кошкин сказал, что как раз застал его в момент, когда главврач вводил пациенту свое новое достижение в фармакологии.
«Любопытную дрянь он синтезировал, — говорил Ваня Полетаеву. — Но только ты смотри, Федя, средство еще не запатентовано… Так что я тебе ничего не говорил, понял?!»
Федор Полетаев пообещал, что он никому не проболтается. А в душе снова страшно позавидовал талантливому Кузьмину, который раньше когда-то работал аж в закрытом институте в Москве!
И сейчас, когда Новый год и все бывшие советские люди празднуют и веселятся кто как может, а он в одиночестве, ему захотелось пообщаться с Ивановым и посмотреть, не произошли ли изменения после введения нового лекарства.
Контролеры пили в своей комнате, на полную громкость орал телевизор, а больные — Полетаев заглянул в несколько квадратных окошечек в дверях, ведущих в палаты, — все спали. Так что поздравлять практически оказалось некого.
У Полетаева был ключ от всех палат своего отделения, но ключ, который подходил ко всем дверям во втором отделении, где находился Сергей Иванов, у него отсутствовал. Но Федя знал, что за исключением особых палат, например той, где содержался Василий Найденов, один ключ подходит ко всем дверям, на которых не амбарные, а тюремные замки.
Полетаев решил не обращаться к контролерам, чтобы не вызывать лишних вопросов. Он поднялся на второй этаж и, подойдя к двери с надписью, выведенной масляной краской, «18», вставил свой ключ в замок, повернул, и дверь открылась, противно визгнув несмазанными петлями.
— Да-да, войдите, — послышалось из камеры, освещенной тусклой лампочкой под высоким потолком.
Это был голос Сергея Сергеевича. Оказывается, он не спал.
«Да он еще и шутник, этот Иванов», — подумал, усмехнувшись, Федя.
— Извините, что разбудил вас, — улыбнулся Полетаев.
— Да я и не спал. Думал…
— Думали? О чем же? Мечтаете, как бы в новом году вылечиться?
— Нет, не мечтаю. Я пытаюсь вспомнить…
— Не стоит слишком напрягаться, Сергей Сергеевич, — мягко сказал Полетаев, присаживаясь на грязно-коричневое одеяло, которым прикрывался Турецкий. — Ничего не вспомнили?
— Пожалуй, нет, — вздохнул Турецкий.
— Надеюсь, трудотерапия поможет. У нас днем все пациенты шьют рабочие халаты, перчатки, верхонки. Но есть и один слесарный станок. Вы же слесарь? Вот когда главврач разрешит, вы сможете приступить к работе. Тогда, надеюсь, — рефлексы обычно не забываются — вы вспомните, как точили детали, как стояли за станком. А за рефлексом, будем надеяться, потянутся и воспоминания. Как думаете?
— Я раньше был слесарем? — хмуро спросил Турецкий.